Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / Авторы дети (школьники) / Виолетта ГУСАКОВА. Рассказы

Виолетта ГУСАКОВА. Рассказы

Оценка пользователей: / 6
ПлохоОтлично 
Авторы дети - Школьники
Оглавление
Виолетта ГУСАКОВА. Рассказы
Бублик
Дыра в заборе
Почтовая... черепаха
Полюбить зверя, или Дневник длиною в осень
Бабочка на ладони
Глава I
Глава II
Глава III
Глава IV
Глава V
Глава VI
Глава VII
Глава VIII
Глава IX
Глава X
Глава XI
Глава XII
Глава XIII
Глава XIV
Глава XV
Глава XVI
Глава XVII
Глава XVIII
Глава XIX
Глава XX
Глава XXI
Глава XXII
Глава XXIII
Глава XXIV
Глава XXV
Глава XXVI
Глава XXVII
Эпилог
Все страницы

Виолетта ГУСАКОВА

Виолетте ГусаковаЯ – Гусакова Виолетта. Мне 15 лет, учусь в 9 «а» классе НОУ «Школа-интернат №25 ОАО «РЖД» города Вихоревка Братского района Иркутской области.

Писать прозу начала примерно в пять лет, но узнали об этом родители, когда мне уже исполнилось семь. Первый рассказ, который они увидели, назывался «О Тане и моей жизни».

Летом 2010-го года, в одиннадцатилетнем возрасте, я написала первое стихотворение.

Также я увлекаюсь вязанием амигуруми, созданием клипов и презентаций. Люблю заниматься исследовательскими работами. Пробую делать переводы с английского языка.

В 2011-ом году окончила музыкальную школу по специальности «сольное пение».

Могу ли я дотронуться до звёзд ?

- Я хочу увидеть звёзды вблизи и дотронуться до них лапой! Мама, это возможно?


- Конечно, малыш. Ты только подрасти немножко, - промурлыкала кошка-мама.

- Я уже большой! Посмотри! – котёнок распушил шёрстку, чем стал похож на меховой шарик. – Разве нет?

- Ещё недостаточно… Ведь это такое большое и такое трудное путешествие – до самых звёзд… Спи, малыш. И пусть тебе приснится твой волшебный полёт… 

- Я хочу вблизи увидеть звёзды и дотронуться до них лапой. Мама, это возможно?

Старый кот вздрогнул, услышав до боли знакомые слова. Сколько времени утекло с той поры? Сложно сосчитать… Он так и не увидел вблизи звёзды, так и не коснулся их лапой. 

Когда был маленьким – каждый день спрашивал у мамы, не вырос ли он. И каждый день она говорила, что ещё чуть-чуть, и он сумеет добраться до своей мечты… А когда действительно начал взрослеть – это желание стало забываться, таять, как утренний туман, как капля росы на траве, как снежинка на носу… Пока не исчезло совсем. Котёнок вырос. И всё, конечно, стало по-другому. Изменилось. Детские мечты – что они теперь? 

Оказалось, что очень многое. Именно в тот момент, когда его внук, сын одной из многочисленных дочерей, задал вопрос, слово в слово повторивший давнюю мечту деда.

- Малыш, разве можно дотронуться до звёзд? – смешливо заурчала молодая кошка. – Кошки не умеют летать…

Старый кот поднялся с места и сказал:

- Пойдём со мной. 

Дочь удивлённо фыркнула. Подруга старого кота взглянула с недоумением. А глаза маленького котёнка восторженно сияли, как два голубых огонька. 

Дед привёл внука на чердак и поднял голову, глядя на приоткрытый люк под потолком. Стараясь унять дрожь в лапах и волнение в сердце, и ругая себя за то, что ведёт себя, как маленький, вместе с внуком взобрался вверх по верёвочной лестнице и шагнул на крышу. «Ух, ты!» - послышался за спиной восхищённый шёпот котёнка.

Они стояли на черепице, ещё хранившей тепло летнего дня, и смотрели на раскинувшееся над ними бескрайнее небо, усыпанное яркими звёздами. Внизу распростёрся город, полный машин, людей и ночных огней. Луна ласкала прохладным светом, оставляя на шерсти мягкое серебро.

- Звёзды так близко-близко, а не достать!.. – воскликнул котёнок.

Он даже вспрыгнул на трубу, встал на цыпочки и изо всех сил вытянул переднюю лапку…

- Ой!

Дед едва успел поймать свалившегося внука.

- А ты сможешь коснуться звёзд?

- Нет, малыш.

- А папа сможет?

- И папа не сможет.

- А мама с бабушкой тоже нет?

- Тоже.

- Значит, никто не сумеет?

- Никто.

- Как же так? Я ведь очень хотел… я… я думал…

- Малыш, я ведь не сказал никто и никогда? Пока никто не сумеет этого сделать. Но это не значит, что кошки никогда не поднимутся выше крыш и не поймают лапой настоящую звезду. 

- Так это возможно?

- Для тех, кто верит в себя и в свою мечту – возможно. Только верь и стремись… И, может быть, однажды ты откроешь для нас путь к звёздам.

Старый кот и котёнок сидят на крыше, смотрят на тёмное небо, усеянное крошечными далёкими огоньками. Кот – с грустью, котёнок – с мечтой и надеждой. 

Тихо. Только внизу сам по себе шумит большой город.

апрель 2012 г.


Бублик

Памяти Шурика посвящается

Почему можно убить живую собаку,

мохнатую, добрую, улыбчивую,

и никому ничего за это не будет?
(«Рыжая пьеса», Ксения Драгунская)

Первый июньский вечер на даче. Вечер, когда ты можешь позволить себе расслабиться в плетёном кресле. Вечер, когда ты можешь пить чай из любимой кружки и есть ложками ещё прошлогоднее клубничное варенье. Вечер, когда ты можешь ни о чём не думать, закрыть глаза и улыбнуться, чувствуя на ресницах лучи закатного солнца. Вечер, когда ты...

- Ааааааааааа! Лизаааааааааааааа! Забери ты отсюда собакууууууууу! 

Чёрное лупоглазое существо, обслюнявившее мне ноги, виновато завиляло хвостом. Лизка, младшая сестра, выбежала на веранду и забормотала:

- Кать, ну ты чего, ну она же маленькая ещё, зачем ты её пугаешь... Жуля, Жуля, ко мне... 

- ТвояЖуленька на прошлой неделе слопала мои новые туфли, три дня назад порвала мою любимую подушку, сегодня утром описалась в машине, а днём раскопала две грядки. И это ты называешь – маленькая! Да она же монстр! 

- Можно подумать, что когда тебе было четыре месяца, ты не писалась! – огрызнулась Лиза. 

- Не сравнивай! – рявкнула я. – Так, всё, забирай свою Жульку-Мульку, и чтобы я больше вас не видела! Ты собаку выпросила, ты и водись... 

- Я вожусь!

- Оно и видно...

- Как тебя только Вадик терпит! Такую мегеру... 

Я запулила сланцем в захлопнувшуюся калитку. 

Сестра начала просить щенка ещё с той поры, когда только-только научилась разговаривать. Мама и папа не соглашались долго. В нашей семье вообще не принято держать домашних животных. У меня никогда даже в мыслях не было канючить у родителей хомячка или рыбку. Мне и без того хватало хлопот – с пяти лет занималась бальными танцами, дома помогала по хозяйству старенькой бабушке и нянчилась с Лизкой. Какие там звери... Нет, я, конечно, была не против восхититься в зоомагазине «миленьким» хомячком, погладить кошку в гостях или угостить яблоком подружкину черепашку. Но заводить своих – нет уж, увольте!

К собакам я с детства относилась скептически. Даже побаивалась немного. И почему-то была абсолютно уверена, что родители ни за что не согласятся на Лизкины мольбы. И чуть не упала в обморок полтора месяца назад, когда узнала, что они подарят ей собаку на день рождения. Мама! Да она же постоянно ворчала, что от собак шерсть, грязь и одни проблемы! А папа? Он твердил, что собака – зверь, и ей не место в нашей квартире! Но давно пора было мне смириться, что семья на Лизкины слёзные просьбы всегда реагирует лучше, чем на мои... 

Сестра скакала от счастья неделю. По «паспорту» (по-моему, собакам уже скоро водительские права выдадут...) щенка звали Джульеттой. Лиза сразу придумала ей прозвище – Жулька. Ну да. Тут лучше не придумаешь. Идеально подходит.

Жулька меня ужасно раздражала, причём всем – громким визгливым лаем, сгрызенной обувью, лужами на полу, чёрным цветом, пушистым хвостом, мокрым носом, слюнявым языком. Я бесконечно кричала на Лизу и бесконечно ругалась с ней. Мама пыталась нас вразумить, бабушка вздыхала и качала головой, папа пожимал плечами и опускал руки. 

Мы с сестрой нередко доводили друг друга до слёз. Не разговаривали друг с другом по нескольку дней. Вроде бы мирились, но потом снова ссорились.

Рядом с собакой я пыталась скрывать раздражение, игнорировать «нового члена семьи» (ага, мохнатую сестричку...), словно пустое место. Пока она опять не делала что-нибудь из ряда вон выходящее. А делала она это с интервалом в пятнадцать минут. 

- Дело не в ней, а в тебе! – чуть не плача, кричала Лизка. – Почему ты её не любишь?!

- Почему ты за ней не следишь?! Почему она истоптала ковёр в зале после улицы?  Я пылесосила его всё утро! Неужели так сложно помыть собаке лапы? У тебя нет ни малейшего уважения ко мне! 

- Прости, я не уследила! Она же ребёнок ещё, Катя! 

- Ребёнок как раз ТЫ, раз не умеешь нести ответственность! Вот иди и начищай теперь зал! 

Если быть до конца честной, то Лизка всё же была ответственной. Даже очень. Она обещала, что все хлопоты о собаке возьмёт на себя, и своё обещание держала – кормила, поила, мыла, выгуливала по утрам и вечерам, дрессировать-воспитывать старалась. Но я все равно бесилась, злилась и вопила благим матом. 

...Раздался пронзительный звон. 

- Открыто, - ворчливо крикнула я.

Калитка отворилась, и я увидела высокую, тонкую девочку со светлыми кудрявыми волосами. 

- Алиииииина! – обрадовалась я. 

- Привееееет, Катька! – подружка подбежала ко мне и обняла. – Наконец-то ты приехала! Я уже неделю тут... 

- И я соскучилась... Садись, вот чай...

Минут десять мы без умолку тараторили, обмениваясь новостями – значительными и не очень. Алина за девять месяцев выросла сантиметров на семь, подстриглась короче и даже стала краситься. 

- Кто ещё из наших приехал? 

- Да мало народу пока... Шевелёва и Лодкин только... и мы с тобой...  

- Алин, ты так изменилась!

- И ты! Слушай, вы что собаку завели? Я Лизку встретила, щенок такой классный у неё!

- Угу, - пробурчала я. – Ты на гитаре играешь? Всё также?

- Играю... А чего у тебя шлёпанец там валяется? Удобрение тапками? 

- Да. Знаешь, как помогает?

- Надо попробовать, - кивнула Алина. – А ты танцуешь? Продолжаешь? 

- Ещё бы... на конкурс ездила с Вадимом... второе место взяли...

Калитка снова отворилась, и во двор с оглушительно-противным лаем ворвалось чёрное лохматое невыносимое создание, от которого я ещё не успела отдохнуть. 

- У-ти, лапуууууляяяяяяя! – пискнула Алина, вытянув руки вперёд.

Мы с Лизой встретились испепеляющими взглядами.

- Мы за мячом. Больше Ваше Высочество не побеспокоим, - процедила сквозь зубы сестра. 

В это время Алина сладко сюсюкала со щенком:

- Ой, милаш какой! зайка, лапочка! ой, а носик, а глазки у нас! золотце! печенюшку будешь? будешь? ня, мой сладенький... и как нас зовут? 

- Джульетта, - неохотно ответила я. 

- А имя-то у нас какое красивое! Ты принцесса просто! 

- Ага... принцесса... я застрелюсь с ней скоро... 

Щенок звонко тявкнул и наклонил голову, с любопытством глядя на меня. 

- Молчи уже... 

- Ав! – снова повторила Жулька.

- Дожили! Лиза, твоя собака на меня уже голос повышает!

- Давно пора! – донеслось из глубины двора. 

Алина удивлённо хмыкнула, вскинув бровь.

- У меня на мобильном картинка есть, точь-в-точь Джульетта...

- Кстатиииии... а где мой телефон? Он ещё час назад тут, на столе лежал... – протянула я, оглядывая пространство вокруг и стараясь не паниковать. 

Жулька снова гавкнула, невинно завиляв хвостом. 

- Ах, ты!.. – задохнулась от негодования я, мигом всё поняв. 

Дальше последовали поиски моего сотового, во время которых я чуть не убила Лизу вместе с её подопечной. 

- Мне должны были позвонить по важному вопросу! – кричала я, в бешенстве бегая по периметру двора. 

- Не разбрасывай вещи! – возмущалась Лиза, следуя за мной. 

- Следи за собакой! – орала я. 

- Ав! Ав! – лаяло несносное создание, семеня за нами.

- Девочки, ну вы что... это же щенок... – пыталась помирить нас троих Алина.

- Давай я позвоню! – предлагала сестра. 

- Звони! Он все равно на беззвучке!

- Значит, сама виновата!

- Теперь из-за твоей дурацкой собаки я должна включать звук, ставить под потолок туфли и пылесосить каждый час ковёр?! 

- Она не дурацкая! Не смей так говорить! 

Телефон мы нашли через полчаса – он лежал вместе с собачьим мячом под кустом смородины. Взглянув на экран (конечно, изрядно обслюнявленный), я взвыла, а потом заплакала. Важный звонок!.. Мне звонили три раза!.. Я ждала его полгода... 

- Убери от меня собаку прочь... видеть вас не хочу больше, слышите?! никогда! 

...Я пила чай на террасе, безмолвно хлюпая носом. Солнце почти село. Алина сидела рядом, позвякивая в кружке ложечкой. 

- Кать, ну что ты так... 

- Что я так?.. – повторила я сквозь зубы. – Я посмотрела бы, как ты... шесть месяцев ждала, понимаешь?! Мечтала, надеялась... Да я больше всего на свете хотела поехать на этот фестиваль! Он мне снился! Как я теперь Вадиму в глаза посмотрю? Я обещала ему! Обещала... полтора часа – и всё решено... вместо нас едут другие... и всё из-за них... из-за этой собаки... так всегда – Лизины мечты разрушают мои... но почему так? Почему?! Почему какой-то жалкий щенок может сделать так, чтобы всё исчезло, растворилось в один миг? 

- Не надо так... она ведь не со зла это сделала, Кать... собаки вообще ничего не делают со зла... в отличие от людей... 

- Не делают? О чем ты говоришь, Алина? Да от неё только вред! Она всё портит, всё ломает... она нас с Лизой ссорит! Папа прав... собака – зверь! не место ей в нашей семье! Я всегда была против щенка! Но меня, можно подумать, кто-то слушает...

Алина ничего не ответила, только как-то странно, угрюмо на меня посмотрела.

- Не люблю собак... – сказала я.

Небо темнело. Мы напряжённо молчали. Алина не брякала ложкой, просто сидела, не шевелясь, не глядя не меня. Я тоже не хотела говорить. Фестиваль провален! Мы с Вадимом так долго готовились... столько сил и времени... Слёзы на глаза наворачивались от обиды...

Вдруг Алина заговорила – чужим, глухим, непонятным мне голосом. 

- Прошло уже семь лет, а я до сих пор помню. Как вчера. У папы тогда фирма была своя – маленькая, частная. Я уже не помню, что там делали. Важно другое... собаки были для охраны. Одну Динкой звали – небольшая, чёрненькая. Пугливая, посторонних к себе не подпускала – лаяла сердито и громко. Чтобы все боялись, наверно. А со мной дружила. Я к ней в будку залезала. Гладила по тёплой шёрстке, секреты рассказывала на ушко. А второго звали Шуриком. Вернее, у него три имени было. Я Шустриком называла, мама – Шариком, а вот папа – Шуриком. Большой, мохнатый и очень добрый. Кчужим относился подозрительно, мог гавкнуть пару раз для острастки. А своих любил всем своим собачьим сердцем. Днём, когда охранять не надо было, гулять со мной ходил по окрестностям. Катал на себе. Играл со мной в любые игры. Понимал с полуслова. Лизал щёки, нос и руки огромным горячим языком. Улыбался. Хвостом вилял. Глаза – тёмно-карие, умные и немного грустные. Как человек. Только лучше. Намного лучше человека. Он был самым надёжным, самым верным, самым лучшим другом. И не просто другом. Героем. Настоящим героем. Я пришла однажды, а папа стоял у ворот... присел на корточки... и сказал, боясь смотреть мне в глаза, что Шурика больше нет. Убили его. Убили. Ночью на территорию забрался вор... бандит, а пёс бросился защищать. Защищать фирму. Честь моего папы. Потому что любил. Нас любил. Людей. А его ударили по голове – и всё... Но он отстоял... Тому человеку... нет, не человеку... это не человек... не поздоровилось... Шурик умел охранять. Он преданный был. Самый замечательный пёс на свете... семь лет прошло... а я помню, как вчера... опустевший без него двор... Динка скулит в своей будке... не помню, плачу или нет... осознать не могу, что нет его больше... не увижу никогда...

Алина замолчала. Я смотрела на неё во все глаза. 

- Вот ты говоришь... собака... – почти шёпотом снова заговорила она. – Я два года без слёз не могла смотреть на собак. Сейчас у меня дома две живут... Одна из них – дочка Динки. А вторая – лабрадор... Собака не предаст никогда... Она жизнь готова за тебя отдать. Нам учиться у них ещё надо... любви и верности...

Становилось холодно. На небе зажигались первые звёзды. В домах включили свет. Луна смотрела на нас задумчиво и хмуро. Чай давно остыл. Но мы не расходились. Молчали – о своём и об одном и том же. 

*   *   *

По-настоящему понять слова Алины я смогла только спустя долгое время. Когда сама сидела у Жулькиной подстилки, плакала, и в голове моей стучала только одна мысль – лишь бы выжила... 

Джульетта спасла мне жизнь. Если бы я только могла представить, что в соседнем от моего дома дворе, ещё не совсем поздним зимним вечером я столкнусь не просто с хулиганами – с отморозками, иначе их не назовёшь... Лиза гуляла с Жулькой, и собака, собака, которую я так часто обижала, ругала, даже игнорировала, услышала мой крик и, не раздумывая, бросилась на помощь. Маленькая и щуплая, она кинулась на двух огромных людей. Обычно дружелюбная и ласковая, она рычала и бросалась не как собака – как волчица. 

На лай и крики прибежали трое прохожих парней. Отморозки бросились наутёк. А Жулька... Жулька упала на землю, тихо заскулив... 

Её ранили. Ей нанесли огромную рану. Ветеринар, пожилой мужчина в очках, смотрел на нас после трёхчасовой операции грустно и устало. Спасти теперь может только чудо. 

Мы с Лизой сидели рядом с Жулькой несколько суток, дежурили по ночам, сменяя друг друга. Мы забыли всё плохое, что было раньше. Обнимались, плакали, вспоминали все самые лучшие и смешные моменты Жулькиной жизни – а их, поверьте, было немало... 

Когда сестра засыпала, а я оставалась на дежурстве, я шептала, легонько прикасаясь к чёрной густой шерсти на ушах: 

- Прости меня, Жулька, прости... 

Она часто дышала, бока судорожно вздрагивали. Иногда просыпалась, мы давали ей воды. Никого не узнавая, Жуля снова проваливалась в сон. 

Папа часто курил. Мама всё время молчала, по ночам плакала вместе с бабушкой на кухне. Они предлагали нам помощь в дежурстве, но мы отказывались. Мы хотели сами быть рядом с нашей собакой. 

Но лучше ей не становилось... прошло уже пять суток... мы пытались не терять надежду, а силы были на исходе – и у Жульки, и у нас… 

...Щенок. Белый, косолапый, с чёрным пятнышком на спине. Кто-то выбросил на лестничную площадку. Мама открыла дверь, уходя на работу, а он тут же сунул любопытный нос к нам. Не успел никто и слова сказать, как юный негодник был уже в квартире. Ни у кого не нашлось сил выгнать хитрого малыша обратно, на холод. 

Ему налили в тарелку молока, постелили плед – подальше от Жули, чтобы не тревожить... Но щенка это не остановило. Он приковылял на непослушных толстых лапках прямо к нашей собаке. Лизнув Джульетту в нос и вопросительно посмотрев на неё круглыми по-детски наивными глазами, он пробрался на подстилку и свернулся клубочком под боком у собаки. 

- По мамке своей скучает, - полушёпотом сказала я.

Лиза грустно кивнула. 

Щенок пролежал рядом с Жулькой весь день. К вечеру он снова поднялся, шевельнул куцым хвостиком и едва слышно тявкнул... 

Чудеса случаются. Мы видели своими глазами и боялись даже дышать, чтобы не спугнуть, чтобы не испортить, чтобы это не оказалось сном.

Жулька зашевелилась, заскулила. Открыла глаза. Чуть приподняла голову. Посмотрела на нас, на щенка. И... слабо-слабо завиляла хвостом...

...На следующий день вечером папа принёс объявление с фотографией нашего гостя и надписью: «Пропал щенок, просьба вернуть за вознаграждение»

Я позвонила по указанному телефону и... не поверила своим ушам, когда услышала Алинин голос. 

Она была у нас уже через пятнадцать минут. И это притом, что Алина живёт на другом конце города! 

- Бывают же совпадения... Солнышко моё! – говорила она, крепко обнимая своего Бублика. – Как он оказался у вас? 

- На лестничной площадке... – удивлённо развела руками Лиза.

- Каким же образом? – округлила глаза Алина. 

Мы переглянулись, пожали плечами.

- Пустил кто-то, наверно... – предположила я.

- Какое счастье, что ты нашёлся... Представляете, мама Бублика умерла при родах... она жила у моей подруги... щенков трое... и я вызвалась взять одного... из пипетки выкармливала... он на Шурика безумно похож... а когда пропал... на прогулке не уследила... две ночи не спала... себя корила, ругала, представить не могла, что с ним что-то случится... Господи, как же хорошо, что так быстро нашёлся... как же хорошо, что его нашли вы... Катя, Лиза! Я не знаю просто, как вас благодарить... вознаграждение! сейчас... – Алина полезла было в сумку.

- Не сметь! – Лиза, подмигнув, остановила её руку.

- Твой Бублик подарил нам самое бесценное вознаграждение... – сказала я.

И мы обернулись в сторону комнаты. 

Жулька лежала на подстилке, улыбаясь, поблёскивая ещё пока тусклыми, но живыми глазами, и виляя чёрным пушистым хвостом.

март 2013 г.


Дыра в заборе

Неделю назад Тед отыскал дырку в, казалось бы, глухом заборе. И теперь каждый день, пока никто не видит, он высовывает голову наружу и смотрит на удивительный мир, так неожиданно открывшийся ему.

Ещё неделю назад он думал, что весь мир – это два десятка будок и вольеров. А о том, что там, за высокой деревянной оградой, Тед никогда не задумывался. 

Ему было просто незачем. Сами посудите – когда у вас есть всё, разве вы мечтаете о чём-то ином? Вы и не представляете себе другой жизни. Вот так и Тед, молодой тёмно-коричневый пёс, никогда не размышлял о том, кто он и откуда.

Он был вполне счастлив здесь. По соседству, в вольере справа, жила очаровательная Миледи – серенькая, с волшебными светло-голубыми глазами и по-собачьи нежной улыбкой. А слева – скромные апартаменты чёрного, как смоль, и лохматого Шарика. Правда, были ещё и другие собаки, но Тед видел их совсем редко. И ничуть не горевал – общество Миледи и Шарика было для него самым замечательным на свете. 

Он дружил с ними с детства. Он играл с ними и говорил на самые разные темы (конечно, на своём, собачьем языке). Он помнил, как скучал по Шарику, когда он вдруг заболел и целый месяц не появлялся в своём вольере. И как радовался, когда друг наконец вернулся… А к Миледи его чувство и вовсе было особым. Правда, Тед его пока ещё не до конца понимал – слишком молод. Почти щенок.

Но больше всех (не в обиду Миледи и Шарику) он обожал Человека… женщину… У неё были такие тёплые и ласковые руки… она кормила его, поила, купала, расчёсывала и гладила… говорила с ним таким нежным и мелодичным голосом… Тед боготворил её. И при встрече всегда норовил лизнуть в лицо, на что она смеялась и трепала его за густую гриву. 

Похоже, Миледи и Шарик тоже были без ума от этого человека (её звали Ольгой Павловной). Тед видел, что они, также как и он, неимоверно радовались её появлению в вольерах. 

Однако ни Ольга Павловна, ни Миледи с Шариком не знали о новом «увлечении» Теда. Не знали, что при любом удобном моменте он бросается к своей тайне, что его неудержимо тянет к маленькому отверстию, связывающему его со странным и необычным параллельным миром, что он готов часами наблюдать за этой суетной и шумной жизнью. 

Этот мир не был похож на тот, что принадлежал ему, что был тихим и размеренным. Там, за забором, сновали люди. Много разных людей. Мужчины и женщины. Они выглядели озабоченными и совсем не обращали внимания на морду собаки, с робким любопытством глядевшую на них из дыры в заборе. 

А другие люди, маленькие – те вообще необычный народ. Они останавливались, разглядывали Теда, один раз даже осмелились подойти ближе и угостить его чем-то вкусным: то ли печеньем, то ли колбасой – он так и не понял, слишком маленький был кусочек. Тогда он мысленно убедился, что люди – очень хорошие. 

Но на следующий день совсем другие люди, тоже маленькие, сначала долго смеялись, причмокивали и свистели, глядя на собаку, а потом… бросили в Теда камень. К счастью, пёс успел увернуться. Но тогда он понял, что люди бывают злыми. Для него это, конечно, стало большим разочарованием и огорчением. Но, тем не менее, доверять Ольге Павловне он не перестал. Правда, снова наблюдать за чужим миром он решился только на другое утро. 

Ещё Тед видел собак. Больших и маленьких. Щенков и взрослых. Но все они пробегали слишком далеко от него, и он не имел возможности окликнуть их. А хотелось, жуть, как хотелось узнать хоть немного о жизни собак-пришельцев из параллельного мира. 

Но однажды, на шестой день после обнаружения Тедом дыры в заборе, такой случай представился. В двух шагах от забора проходила (точнее, пробегала) огромная овчарка. 

- Извините! – тявкнул Тед.

Овчарка остановилась, насторожила уши.

- Извините, - повторил Тед. – Здравствуйте. Можно с Вами познакомиться? Я – Тед. 

Незнакомая собака встретилась взглядом с молодым псом и насмешливо растянула губы в улыбке. Он немного смутился.

- Ты приютский, что ли? – вместо приветствия сказала овчарка.

- Простите, что? – не понял Тед.

- А ты ничего, - продолжала говорить она, будто не слыша его. – Я думала, вы там выглядите гораздо хуже.

- Кто – мы? 

- Приютские собаки, - наконец, отозвалась на вопрос овчарка. 

- Что значит – «приютские»?

Собака так посмотрела на Теда, что он почувствовал себя глупым щенком, задавшим самый элементарный вопрос, какой только может быть.

- Ты живёшь в приюте, - по слогам повторила овчарка. – Понятно? Ты – приютский. 

- А, значит, Вы мой дом приютом называете? Интересно… - улыбнулся Тед. – А Вы где живёте?

Собака рассмеялась. 

- Ты спрашиваешь, где живу я? Я живу в доме, дорогуша.  

- Я тоже живу в доме, - отозвался пёс. 

- Нет, дорогой, это вовсе не дом. Дом – это где тепло и уютно. Твой человек – хозяин – нежит и балует тебя. Он покупает тебе самый дорогой корм и самые дорогие игрушки. Хозяин моет тебя самым ароматным и качественным шампунем. В доме ты можешь хоть целый день лежать на мягких подушках. Ты можешь делать всё, что захочешь. Ты можешь идти, куда захочешь. Твой хозяин водит тебя на выставки и там тебя признают лучшей представительницей породы, вручают кубки и медали. Хозяин ещё больше начинает тебя обожать, гордится, хвалит и даёт в награду вкусные косточки… Вот что такое дом, малыш.

- Но у меня тоже есть человек! У меня есть славная будка, у меня есть друзья… Мой человек вкусно кормит меня… она меня очень любит! 

- Ох, не смеши меня, душка! Любит? – овчарка рассмеялась, снисходительно глядя на Теда. – Жаль мне тебя… глупый, маленький, ничего-то ещё не знаешь! Ты не знаешь, что все вы там, в приюте, - никому не нужные дворняги! У вас есть человек, который за вами смотрит – но это лишь долг службы, не более… Он вам не принадлежит. Это не ваш хозяин, понимаешь? И у вас вряд ли когда он появится. Да, малыш, это жестоко, знаю. Но это суровая правда жизни! Кому-то всё, кому-то ничего… Ты – брошенный. И ты должен это знать. 

- Рульфи! Ко мне, крошка! – послышался голос человека.

- Прости, дорогуша, мне пора! Не вешай нос! Чао! – и овчарка по кличке Рульфи помчалась к хозяину, позвавшему её. 

*   *   *

Этот день был страшным в жизни Теда. Весь его мир, всё, что он знал и любил с детства, перевернулось с ног на голову. Как дальше быть – он не представлял. 

Он больше не выглядывал в дыру в заборе. Он даже не выходил из своей будки – уже два дня. Просто лежал, почти ни о чём не думал. Только сердце отдавалось в ушах бесконечным словом: «брошенный… брошенный… брошенный…»

Тед не хотел говорить с друзьями. Они такие же, как и он… никому не нужные… молчать об этом он не сможет… и сказать – тоже…  

Ольга Павловна… она – просто смотритель. Так сказала Рульфи. Она – не хозяйка. Не их человек. И по большому счёту, Тед ей не нужен. Она просто выполняет свою работу. И не больше. 

Как, ну как с этим смириться?! 

Брошенный. Брошенный… БРОШЕННЫЙ. 

*   *   *

Миледи и Шарик недоумевали – что случилось с их другом? 

- Он заболел? Как ты? – спросила Миледи, видя Шарика через один вольер.

- Может быть… - почесал за ухом чёрный пёс. – Но почему тогда к нему не пришёл человек в белом халате, от которого так остро и противно чем-то пахнет? 

- Шарик… - понизив голос, сказала Миледи. – Мне кажется, он чем-то сильно расстроен. 

- И чем же?

- Откуда мне знать? Просто я никогда не видела его… таким…

- И я, - задумчиво согласился Шарик.

- Надо с ним поговорить, - твёрдо сказала собачка. 

- О, это не ко мне, Миледи. Ты знаешь – из меня дипломат никакой… 

- Хорошо, я с ним поговорю. 

- Попробуй. И это… передай от меня… пусть поскорей возвращается… в смысле, к нам… без него очень плохо. И грустно. 

*    *    *

- Тедди, - негромко позвала Миледи. 

Пёс не отозвался. 

- Тедди, ты меня слышишь? 

Он не отвечал, но собачка знала – он слышит. 

- Тедди, я вижу – что-то случилось. Скажи мне. Что не так? Мы с Шариком очень за тебя переживаем. И Ольга Павловна тоже, я слышала, она… 

- Ольга Павловна? – вдруг раздался горестный, приглушённый голос Теда. – Как она может переживать? Это просто её работа! 

- В смысле? – опешила Миледи. 

- В прямом! Ты действительно уверена в том, что мы ей или кому-то ещё нужны? Мы – брошенные, Миледи. Бро-шен-ны-е! 

- Кто тебе такое сказал? 

- Неважно… факт остаётся фактом! 

Тед глубоко вздохнул.  

- Глупый… глупый мой Тедди, - тихо заговорила Миледи. – Почему же ты веришь байкам каких-то изнеженных и заносчивых собачек, но не веришь собственным глазам, ушам и сердцу? Да разве можем мы быть брошенными, если человек отдаёт нам всю свою душу? Разве может быть это для него только работой, если он выкладывает все свои силы, дарит всю свою любовь, посвящает жизнь нам, нам одним? Ты не помнишь, а я помню, как она принесла сюда маленького, слепого, беспомощного пятидневного щенка – тебя. Она насилу отбила тебя у мальчишек, которые собирались тебя утопить… Ольга Павловна кормила тебя из пипетки и не спала ночами, словно ты был её собственным ребёнком. Она назвала тебя Тедди – знаешь, почему? Потому что ты похож наплюшевого медведя! А ещё я помню, как она подобрала меня на дороге – машина сбила и уехала, все вокруг оставили меня умирать, а она одна не прошла мимо. Она спасла меня от неминуемой гибели. А Шарик? Шарик тоже был спасён ею из рук душегубов… да все здесь с непростой судьбой, всех здесь Ольга Павловна спасла, все мы обязаны ей жизнью, судьбой и сердцем… а ты говоришь – брошенные… 

Миледи коротко всхлипнула, и её невероятно голубые глаза даже стали влажными.

Тедди не сразу вышел из будки. А когда вышел, то шагнул к сетке вольера и посмотрел на Миледи глазами, полными смешанных чувств.

- Мне стыдно… - прошептал он. – Я действительно многого не знал и о многом не задумывался… Как мне только в голову пришло поверить Рульфи… той проходимке, которая обо всём судит по себе… 

- Но ведь ты бы никогда и не задумался об этом, она таким образом открыла тебе глаза… 

- Это ты открыла мне глаза, Миледи, - с этими словами Тед коснулся носом носа Миледи. – Ты – настоящая, верная, преданная. А я… я полный дурак… и предатель…

- Ты не дурак, Тедди, - улыбнулась она. – И не предатель. Я бы тоже поверила, будучи на твоём месте… На самом деле у тебя любящее и искреннее сердце. Я знаю. 

*   *   *

- Ну и где вы видите больную собаку? – проворчал ветеринар. – Да он же хвостом виляет и улыбается! 

- Но он ещё утром лежал неподвижно в будке и ничего не хотел есть… это было совсем не него непохоже… я так испугалась… понимаете, я раньше уже чуть не потеряла вон того, чёрненького… я думала, с Тедди тоже случилось непоправимое… 

- Ну взгрустнул пёс, ну бывает такое! Что ж вы сразу неотложку-то вызываете? 

- Просто люблю его… и их всех… - вздохнула Ольга Павловна. 

- Ладно уж. Следите впредь, чтобы пёс не впадал в депрессию. Будьте здоровы. До свидания. 

- До свидания, - кивнула женщина.

Она открыла калитку вольера, и Тедди как раньше (а может даже и с удвоенной радостью) бросился ей навстречу, подпрыгнул и лизнул в лицо. Ольга Павловна присела на корточки и крепко обняла собаку за шею, утопив пальцы в густой шерсти.

декабрь 2012 г.


Почтовая... черепаха

Насте Федосовой

и Цветане Гусаковой

посвящается

Сказку? Ну, посмотри на часы – поздно ведь… Мама придёт, ругать нас будет, что ты ещё не спишь… ну, ладно! Ладно… если так сильно просишь… что говоришь? совсем не уснёшь без сказки? Хорошо… слушай… только это не сказка, а быль. Как это: быль – неинтересно? Быль порой бывает интереснее всех сказок, вместе взятых… Ты, главное, слушай… а там посмотришь – нравится или нет…

Ты мне вчера жаловалась, что подарок подружке Асе по почте отправила на Новый год, а он ещё не дошёл, так? А вот моя сказка-быль будет про давние-давние времена, когда не было ещё ни поездов, ни кораблей, ни самолётов, и почту перевозили на… черепахах. Что ты смеёшься? Да, на черепахах… нет, не на голубях. Да потому что голуби в те времена были страшно свободолюбивые… и страшно ленивые. Ну, и посылки с ними разве передашь? То-то же… 

Что ты! В те времена черепахи были вовсе не ленивы, а очень трудолюбивы. И ещё – путешестволюбивы. В смысле, путешествовать любили… Ну и что, что медлительные? Зато хоть какой-то результат был… Лошади тогда были бесшабашны и беззаботны – могли забыть, куда идут и зачем, отвлёкшись на красивую бабочку. Коровы не желали никуда идти – у них была другая и очень удобная молокопроизводительная работа, которую им абсолютно не хотелось менять. Собаки были слишком верны своим хозяевам, они должны были служить им и охранять их. А кошки… те как голуби. Сами по себе. И до безумия ленивые… 

Черепахи же – весьма удобный транспорт, как я уже до этого говорила. Упрямые! Сосредоточенные! Ответственные! А силища какая! А панцирь какой широкий! И было у них только два минуса. Первый ты уже знаешь, они медлительные. А вот второй состоял в том, что они сразу же засыпали, как только наступала зима. И продолжали свой путь только весной, когда снова становилось тепло и солнечно. Да, верно говоришь. Посылку или письмо человек получал спустя год, а то и три после отправки. 

С почтой через океаны получалось проще. Её доставляли дельфины – чрезвычайно быстрые звери. А вот на суше… плачевно. Но ведь лучше так, чем совсем никак, правда?

В общем, история моя будет про одну совсем юную черепашку. Звали её Милкой, от слова «милая». И, правда, она была доброй, ласковой и хорошенькой. 

Работать почтальоном Милке нравилось. Даже очень. Она любила помогать и дарить радость людям. 

Однажды к Милке прибежала маленькая девочка. Совсем как ты, да… Черепашка в это время лакомилась сладкой земляникой на солнечной опушке. Завидев Полину – так звали девочку – она весело улыбнулась. 

- Привет! Будешь ягодку?

- Пливет, Милка… – запыхавшись, выпалила девочка. – Наконец-то я… тебя… нашла… 

- Что такое? – заволновалась черепашка. – Срочное дело?

- Да… - Полина вытащила из маленькой тряпичной сумочки немного помятый конверт. – Вот…

- Кому? – деловито спросила Милка, осматривая запечатанное письмо.

- Мальчику… Алёше… 

- Куда? – черепашка уже мостила его в свою наспинную (то есть, напанцирную) сумку.  

- На Севелный Полюс… в Алктику.

- Ой… а это где? 

Как я уже говорила, Милка была ещё молодой и неопытной черепашкой. И она представления не имела, где находится Северный Полюс. 

- Я тоже не знаю… Папа говолит, что нужно идти плямо на севел…

- На север, так на север, - кивнула Мила, бережно поправляя сумочку с конвертом на спине. – Доставим в целости и сохранности, не переживай! 

- Милочка, миленькая! – взмолилась Полина. – Только побыстлее! 

- А что, прямо очень-очень срочно? 

- Понимаешь… там живёт мальчик Алёша… у него никого, совсем никого нет… ни мамы, ни папы, ни длузей… и ему сейчас до ужаса одиноко… так одиноко, так одиноко, что плосто… и ему больше некому помочь… Милочка, пожалуйста! Его нужно спасти, иначе… 

- Я всё поняла, - быстро сказала Мила. – Я отправляюсь сейчас же! 

- Спасибо! – прошептала Полина и чмокнула Милку в нос. 

- Я буду спешить изо всех сил! – пообещала черепашка и зашагала так быстро, как только позволяли её короткие лапки. 

- Белеги себя! – крикнула девочка, глядя вслед Миле доверчивыми каре-зелёными глазами. 

Так и началось большое путешествие маленькой черепашки.

Она шла и шла. Шла и шла. Шла и шла. Искала переправы через реки и озёра, мосты через ямы и овраги. Спасалась от огромных и страшных хищных птиц. Пряталась от проливного дождя и палящего солнца. Ела, что придётся, и спала, где придётся. 

Порой ей становилось так страшно, холодно и голодно, что хотелось повернуть назад и бежать домой без оглядки. Но она ни разу не дрогнула, не отступила и не сошла со своего пути. А знаешь, почему? Её доброе и отважное сердечко согревалось, когда она вспоминала о своём долге – спасти неведомого ей мальчика Алёшу от ужасного и горького одиночества. 

«Ему гораздо хуже, чем мне», - говорила себе Милка и упрямо шла вперёд, держа курс на север. 

Она берегла заветный конверт как самое бесценное сокровище на свете… 

Вскоре черепашка начала чувствовать резкое похолодание. Дни стали короче, а ночи длиннее. 

- Неужели зима?! – ужаснулась Милка. 

Её клонило в сон. Она с трудом заставляла себя утром встать и продолжить путь. 

- Да какая зима? Ещё ведь только середина августа! – недоумевала черепашка. 

Она шла всё быстрее и быстрее. Старалась как можно дольше идти днём и как можно меньше спать ночью. 

Да, малыш, туго ей пришлось… Лапы не слушались, глаза слипались, всё вокруг стало мокрым, вязким, укрытым белым туманом. И когда она готова была уже сдаться, вдруг в голове сверкнула мысль, как яркая лампочка, как… эээ… электрический разряд! 

«Алёша!» 

Сон тут же испарился, и Мила двинулась бодрей. Но ты ведь сама понимаешь – когда замерзаешь, не очень-то легко идти. Силы таяли с каждым шагом, словно эти странные белые хлопья. Но внутри неё горел Огонёк. Знаешь, что это был за Огонёк? Правильно, осознание того, что где-то там, на Северном Полюсе маленький мальчик Алёша совсем один и почти уже не ждёт чуда…

Снег превратился в метель, Милка ничего перед собой не видела, но упрямо шла и шла… теперь ты понимаешь, почему почту раньше перевозили на черепахах? 

В этом буране не проехал бы ни один поезд, не пролетел бы ни один самолёт, не промчалась бы ни одна машина. И не пробралась бы ни одна другая черепаха. А Милка шла… 

Её маленькую мордочку залепил снег. Лапки увязли в сугробах. Она остановилась перевести дыхание. И вдруг… сквозь белую пелену она увидела слабый свет. Как будто в домике горит свеча… далеко-далеко… Мила собрала последние силы и рванула вперёд. 

«Может быть, там есть люди… я хотя бы смогу согреться и поесть, чтобы продолжить путь… и заодно спросить, правильно ли я иду…»

Так и оказалось – дом. Маленький одинокий дом среди белой холодной пустыни. 

Милка слабо поскреблась в заледеневшую дверь. 

Сначала было тихо. Но свет в окошке чуть мигнул. Потом послышались робкие шаги. 

- Кто там? – дверь чуть-чуть приоткрылась. – Ой!

Милка, больше похожая на снежный ком, с усилием подняла голову. 

Чьи-то грустные глаза осторожно выглядывали из щелки.

- Ты кто? – недоверчиво спросил кто-то.

- Ч-ч-череп-п-пах-х-ха… - дрожа, пролепетала черепашка. – М-м-м-мил-л-лка… В-в-в-п-п-п-пус-с-ст-и-и-ит-те м-м-мен-н-ня, п-п-п-пож-ж-жалуйст-т-та... я з-з-з-з-замёрз-з-зл-ла…  

Кто-то помолчал (видно, раздумывая), а потом шире отворил дверь. 

- А меня Алёшей зовут. Проходи.

У Милки ёкнуло сердечко.

- А-а-а-ал-л-лёш-ш-шей?.. 

- Да…

- Эт-т-то ч-ч-ч-ч-что, С-с-с-с-сев-в-в-верн-н-ныйПол-л-люс? 

- Можно сказать и так… а что?

Мила лихорадочно обернулась и принялась торопливо вытаскивать конверт из сумочки. Замёрзший клювик её не слушался. Сумочка покрылась коркой льда и стала твёрдой, как картон. 

Наконец, она достала письмо и протянула его Алёше:

- Эт-т-т-то т-т-теб-б-бе…  

- Мне? – изумился мальчик. 

У Милки больше не было сил, поэтому она молча кивнула. 

Мальчик взял в руки конверт.

- Мне никто никогда не писал писем… - растерянно  пробормотал он, распечатывая бумажный пакет. 

Он пробегал глазами слова, написанные печатными буквами, и… улыбался! Всё шире, шире, шире, веселей, веселей, веселей… И вконец рассмеялся, крепко прижимая листочек к груди… 

- Милка! Это же просто чудо! – воскликнул он и… замер.

Черепашка лежала на пороге без чувств.

Ну, ты чего? Чего плачешь? Тихо-тихо… ну что ты? Вот скажи, разве может сказка закончиться плохо, если в ней живут любовь и добро? Ладно, это быль, но это ничего не меняет! Ты дальше слушай…

...Милка проснулась и тут же заулыбалась. Ей показалось спросонок, что наступила весна. Было очень тепло и уютно. Даже глаза не хотелось открывать. Но открыть всё-таки пришлось, так как кто-то ласково сказал:

- Согрелась? Давай пить чай! 

Черепашка увидела Алёшу и улыбнулась ещё более радостно. Она же наконец-то пришла к своей цели… 

Милка пила из блюдечка горячий чай, ела вкусные лепёшки и засыпала мальчика вопросами:

- Как же ты тут живёшь совсем один? Тебе бывает страшно? А холодно? А голодно? А где же все? А давно ты тут? А почему на Северном Полюсе? А скучно тебе бывает?

- Знаешь, Мил, это я виноват, - вдруг сказал Алёша.

- Как?.. – опешила черепашка. – В чём?.. 

- Я сам виноват в том, что я одинок. Я сижу здесь, когда вокруг меня – целая жизнь! Жизнь, полная чудес и красок… где люди любят, общаются, дружат, путешествуют… а я заперся в своём доме на Северном Полюсе и обижаюсь на всех и всё, что меня бросили… Полинка мне столько всего интересного написала… и зовёт к себе в гости… она не хочет, чтобы я грустил, а ведь мы друг друга даже не знаем! Или вот ты, Милка… ты ради меня подвиг совершила! Ты своей жизнью рисковала, чтобы меня… спасти… И у вас с Полиной это получилось. Я понял. Нельзя сидеть, сложа руки, жаловаться на судьбу и ждать, что всё хорошее само к тебе придёт! Пора действовать!

На следующее утро Алёшка собрал в рюкзак важные и необходимые вещи, посадил за пазуху черепашку, встал на лыжи и пошёл. Держа курс на юг.

Много ли, мало ли времени прошло – я не знаю. Но вот уже Лёшка и Полина сидят на крыльце у дома девочки, едят сочные яблоки, говорят, смеются.

- Полинка, если бы не ты и если бы не Милка… 

- Да блось! – махнула рукой девчушка. – Лазве это я? Это же всё Милка! Она гелой… Если бы не она…

- Да брось! – отозвалась Милка. Она лежала на изумрудной травке, подставляя панцирь тёплому солнышку и вытирая с клювика яблочный сок. – А письмо кто писал? Кому пришла такая светлая идея? 

- Вы обе – молодчины! – улыбнулся Лёшка. – Если бы не вы, так бы и был я одиноким букой. Так бы и состарился хмурым и несчастным, а жизнь прошла бы совсем рядом… так бы ничего и не понял! 

- Не мудли, - захохотала Полинка. – Побежали лучше на озело купаться! Кто впелёд? 

- Я! – тут же закричали они уже хором и помчались босиком по тропинке. Только пятки засверкали!

А Милка лежала, счастливо жмурясь, и вдыхала такой свежий, такой родной аромат цветов… 

Ну, как тебе сказка-быль? Понравилась? То-то же! А говорила – неинтересно, неинтересно…

Думаешь, всё-таки сказка? Как знать… Почему черепахи там умеют разговаривать? А они и сейчас умеют… Да потому что не хотят, потому и не говорят! А как ты хотела – мы поезда, самолёты, корабли изобрели, и о них забыли… 

Тихо! Мама пришла! Спи…


*   *   *


Утром раздался звонок в дверь. Любительница Слушать Сказки вскочила с кровати и помчалась открывать. 

В комнату она вернулась с большой коробкой. 

- Что это? – удивилась я.

- Не знаю… почтальон принёс… сказал, мне… 

- Сейчас узнаем!..

Совместными усилиями мы открыли посылку, и девчушка ахнула. 

- Смотри, смотри!.. – прошептала она, вытаскивая из коробки… большую плюшевую черепаху! 

- Ого-го! – присвистнула я.

- Это же… от Аси! Но… но… она что, тоже знает эту сказку?! – малышка смотрела на меня изумлёнными серо-голубыми глазами.

- Видимо, - улыбнулась я. – Я же говорила – это быль! 

- Здравствуй, Милка! – сказала моя племяшка, крепко обнимая черепаху. – Значит,  посылку для Аси ты уже отнесла… 

январь 2013 г.


Полюбить зверя, или Дневник длиною в осень

24.09.

Я не знаю, что мне делать.

Я устала.

Я не верю тебе, Осень.

С каждой каплей холодных дождей,

С каждым днём уходящего лета,

С каждым скрипом замшелых дверей

Остаётся всё меньше ответов.

Я ищу перекрёстки, мосты...

Я зову улетевшие тени...

И, найдя на серванте цветы,

Что завяли, кладу на колени...

Я надену свой плащ дождевой...

Перестаньте!.. Не трогайте двери...

Я хочу оставаться собой...

Я не знаю уже, кому верить...

25.09.

Кажется, я совершенно заблудилась. В себе. В толпе людей. А ещё в новом городе... даже не в городе – в крохотном городишке, где для меня нет места.

Я даже не знаю теперь, кто я.

*   *   *

Сегодня я обнаружила удивительное место. Хотя, что в нём удивительного – старый заброшенный парк, практически лесной массив, разделивший город на две половины. По одну сторону – моя школа. По другую – мой дом.

Но в этом Лесу (так я условилась его называть) странное дело – такой необычный запах. Знакомый и забытый. От которого где-то в глубине души становится тепло и больно одновременно.

А ведь я почти месяц ходила, не зная о его существовании.

Я нашла его, просто пойдя другой дорогой из школы. Мне не хотелось оттуда уходить. Сидела под деревом на подушке из уже опавших листьев, закрыв глаза и ни о чём не думая. Впервые за долгое время со мной было такое – полное отсутствие мыслей.

Не было рёва машин. Не было человеческих голосов. Не было чужих шагов.

Были я и Осень. И птица, грустно и одиноко кричащая где-то.

26.09.

В шарфе запутался лучик.

*

Солнце свернулось клубком

В гриве рассерженной тучи.

*

Листья летят кувырком...

Если бы в моей жизни всё было таким же красивым и светлым, как в этом Лесу.

Этот Лес похож на сказку.

А сказки обычно не длятся вечно.

Скоро наступит зима, и Лес застынет в звенящей холодной тишине.

Но в таком случае и я вместе с ним.

Я никому не отдам этот Лес. Никто не посмеет заставить меня не приходить туда.

Он мой. Хотя бы даже потому, что похож на моё детство. Хотя бы даже потому, что притупляет моё одиночество.

27.09.

Небо печально-осеннее

Тронуло лапы сосны.

*

Бабочка, ты – последняя?..

Как нам дождаться весны?..

Когда я шла из школы, начал капать дождь. Позвонила мама. Нет, не для того, чтобы побеспокоиться, не промокну ли я. А для того, чтобы выяснить, заплатила ли её дочь за свет. Потом поинтересовалась, где я. Я сказала, что иду домой, и положила трубку. Она не перезвонила. Наверное, пришли чрезвычайно важные клиенты.

Когда я пришла к Лесу, дождь прекратился.

Сегодня я пробыла там дольше обычного.

Невесть откуда взялась белая бабочка. Она села на сухую травинку, шевельнула тонкими хрупкими крылышками, взлетела и словно растаяла. Напомнила мне снежинку. Но на самом деле это последняя посланница лета. Мне становится тревожно от этой мысли.

Потом я заметила жука – чёрного, толстого, важно ползшего по коре дерева и не замечавшего никого вокруг. Если бы стать таким как он. Нет, не жуком, конечно, человеком. Просто научиться не принимать всё так близко к сердцу. Как принимаю я. И не привязываться к людям.

Я ушла, только когда стало темнеть. Во влажных сумерках есть что-то удручающее. Особенно когда не слышно ничего, кроме шороха листьев под ногами и где-то над головой. Мне не было страшно, нет. Разве что самую малость. Просто всё время казалось, что кто-то за мной наблюдает. А когда я вышла из Леса в город, к дороге, увидела фары автомобилей, светофор, угрюмый фонарь и огни своего дома далеко-далеко, это чувство меня отпустило.

Интересно, я одна хожу в этот Лес? Людей я там ни разу не встречала. Как же так, это ведь настолько волшебное место, пропитанное какими-то своими тайнами, известными только ему!

Лес, Бабочка, Осень и я. Да, хорошая компания. Значит, я уже не одинока?..

28.09.

Возле заржавевших покорёженных ворот, обозначавших вход в Лес, и бывших, наверное, в своё время красивыми, стояли три человека, и о чём-то громко спорили. И мне это, конечно, сразу не понравилось.

- Не пойду я здесь! – кричала одна девушка, возмущённо размахивая руками.

- Да так быстрее будет, Ира! – сердилась другая. В ней я с некоторым изумлением узнала свою одноклассницу.

Невысокий парень, которым оказался тоже мой одноклассник, стоял, скрестив руки на груди, скептически ухмыляясь и ожидая результата перепалки своих спутниц.

- Если мы пойдём через это место, то вообще никуда не придём больше! – прошипела незнакомая мне Ира, пылко сверкая глазами – кажется, синими. А, может, у неё линзы.

- Дурочка! – нахмурилась моя одноклассница.

- Сама такая, Надя! Мне сестра рассказывала, что её подруга как-то здесь пошла и встретила оборотня...

Тут уже Олег, стоявший с ними, не выдержал и загоготал.

- Кого? – недоверчиво наклонила голову Надя. По её чуть вытянувшемуся лицу было видно, что и она начинает верить байкам впечатлительной Иры.

- Того! – торжествуя, передразнила Надю девушка. – Маша – ну та самая, подружка Риты – бросилась бежать, оборотень за ней... Она в последний момент успела выскочить из парка к дороге...

- Какие страсти! – закатил глаза Олег. – По-моему, она просто  «Сумерек» насмотрелась.

- Погоди, а Маша... Отрепьева, что ли?

- Отрепьева, - утвердительно кивнула Ира.

- А когда это было? – спросил парень, вдруг посерьёзнев.

- Весной...

- Она же рассказывала что-то... мы тогда все в кино ходили, после кино к ней пошли... и Маха чё-то говорила такое... Но ей никто не верил. Все ржали, думали, она развести нас хочет, как малышей.

- Пойдёмте лучше привычной дорогой, - содрогнувшись, сказала Надя.

«Как же хорошо, что я снова остаюсь одна в своём Лесу...»

- О! – воскликнула Надя, заметив меня. – Ты куда? Ты туда, что ли?..

- Так она ж сама оборотень, забыла? – Олег язвительно улыбнулся. – К друзьям на тусовку пошла. К другу.

Надя захихикала. У меня, как всегда, что-то мучительно сжалось в груди.

- Это кто? – недоумённо спросила Ира.

- Новенькая, мы ж тебе говорили.

- Она – оооооборотень, - сделал большие глаза Олег.

- Какой ещё оборотень? – не поняла она и неуверенно сделала шаг по направлению ко мне. – Эй... Не ходи туда! Там опасно!

Я ускорила шаг и, опустив глаза, быстро направилась ко входу в Лес. Только когда под моими сапогами послышался знакомый хруст листьев, я более-менее успокоилась. И перестала обращать внимание на крики и улюлюканье, что неслись мне вслед. Когда я  ушла довольно далеко, до меня ещё донёсся голос Иры:

- Вернись! Не ходи!

А потом всё стихло. Я положила под сосной сумку с учебниками, села сверху, вдохнула полной грудью студёный воздух, пропитанный свежестью, запахом смолы и влажных листьев, прислонилась спиной к стволу и закрыла глаза.

Тишину моего Леса изредка нарушал только  далёкий стук молоточка дятла.

*   *   *

Эх, полосатик мой, мне бы как ты

Щёлкать орешки беспечно,

Разом забыть все заботы, мечты,

В листьях шуршать... чуть опасность –

в кусты...

Жить рядом с Осенью вечно.

Бурундучок. Маленький, полосатый – стрелой пробежал по ковру из листьев и в нескольких шагах от меня начал сосредоточенно копошиться.

Я вспомнила, что у меня в сумке было печенье. Прихватила из дома утром. Осторожно сползла на землю, бесшумно расстегнула правый кармашек,вытащила лакомство, завернутое в салфетку, а вместе с ним и мобильный телефон (надо же сфотографировать редкого гостя...)

Я точно помню, что не издала ни единого звука, но зверёк вдруг замер, повёл крохотными и наверняка бархатными на ощупь ушками, и... стремглав бросился прочь. Только хвостик успел мелькнуть вдали.

Я тяжело вздохнула, осмотрелась и положила на камушек печенюшку.

Посмотрела на дисплее телефона время, поняла, что пора домой. Мама сегодня раньше возвращается с работы. Не хочу, чтобы она узнала про мой Лес. Это моя личная тайна.

Пусть лучше она думает, что всё это время я примерно сидела дома и делала уроки.

Закидывая сумку на плечо, я отчётливо услышала хруст. Я застыла, думая, что вернулся малыш-бурундук. Но было тихо – ни движения, ни шума.

Правда, мне опять показалось, что за мной кто-то наблюдает. В голове всплыл отрывок разговора о якобы живущем здесь оборотне. Я улыбнулась сама себе, отгоняя эту довольно забавную мысль, и отправилась в сторону дома.

29.09.

Кто ты, ужасный зверь?

Кто? Убери завесу...

Зла не желаю, верь.

Кто ты? Хозяин Леса?

Я шла по высохшей, потерявшей свой изумрудный цвет траве, поддевая носками сапог жёлтые в чёрную крапинку листья, Сегодня мне было особенно не по себе в Лесу. Мне опять чудилось, что кто-то смотрит мне прямо в спину горящим взглядом. Я не могла от него спрятаться. Я не могла о нём забыть. Боялась оглянуться. И не хотела уходить.

Я шла навстречу тонким закатным лучам. Они были слабыми, болезненными, едва пробивались сквозь ветви деревьев, и словно боялись, что вот-вот нагрянут тучи, заслонят от них город, сделав ночь ещё длиннее.

В  тот момент, когда я прищурилась, стараясь уловить их прощальное тепло, позади послышался страшный, леденящий душу рык. Я вздрогнула и медленно, словно что-то сковало меня изнутри, обернулась.

Огромная косматая фигура стояла шагах в десяти от меня. Глаза горели, словно два пламени, отражая красно-рыжее солнце. Утробный рык вырывался из груди зверя, губы обнажали клыки.

Я с ужасом смотрела на него, не в силах пошевелиться, а потом закричала и, не отдавая себе отчёта, бросилась бежать. Я знала, что он гонится, я слышала, что он хрипит, я почти чувствовала его обжигающее дыхание, я понимала, что не смогу убежать... Но сама того не ожидая, я вдруг оказалась у дороги и инстинктивно бросилась к человеку, мысленно моля о защите. Если бы я не встретила его, то, наверное, просто-напросто кинулась бы на капот проезжающей машины.

Парень это был или мужчина – я не успела разглядеть. Да и не до того мне было. Помню только, что он не растерялся, схватил с земли первый попавшийся предмет (камень ли, палку...) и бросил его в бегущего зверя. Тот коротко взвизгнул, круто развернулся и скрылся среди густых деревьев.

Я же, не взглянув на человека и даже не сказав слов благодарности, не помня себя, помчалась вдоль дороги так, как никогда ещё не бегала.

Как я оказалась дома – у меня стёрлось из памяти. Единственное, о чём я подумала, переступив порог квартиры и с грохотом захлопнув входную дверь, словно за мной гнались до сих пор, - как хорошо, что мамы нет дома.

Кое-как разувшись, не раздеваясь, я прошла в свою комнату, упала на кровать и уснула, прижав к себе сумку.

30.09.

Мама разбудила меня утром в половине седьмого, недоумённо разглядывая моё «ночное одеяние». Я насилу сумела её убедить, что я вчера весь день пробыла в театральном кружке, безумно устала, едва доползла до дома и «вырубилась прямо так». По той же причине не слышала будильник, звонивший ровно в шесть.

Семь уроков в школе я просидела как будто во сне. Я всё время вспоминала, прокручивала в голове вчерашнюю встречу со Зверем. За что мне попало от учителя химии.

Возвращаясь домой, я, ничуть не колеблясь, свернула на дорогу, ведущую к Лесу. Оказавшись у ворот, я долго стояла, думала, слушала, как ветер шумит в вершинах деревьев и с шорохом гоняет листья по тротуару, обрывающемуся у входа в бывший парк.

Наконец,  решилась и с замиранием сердца пошла вглубь Леса, который не так давно считала своим.

Мне нужно было понять – раз и навсегда, - есть ли мне в нём место.

Я долго ходила, блуждала, даже нарочно шумела, но Зверя не было нигде. И взгляда его я тоже на себе не чувствовала.

Вконец утомившись от поисков и постоянного напряжения, я прислонилась спиной к стволу берёзы, стоящей чуть в стороне от своих сестёр, и бросила сумку в ворох листьев.

Внезапно живое существо (я не успела разглядеть, кто это был... кажется, кто-то белый) спрыгнуло с ветвей дерева, у которого я остановилась, и бросилось прочь. В тот же миг огромный Зверь, с которым я столкнулась вчера, с рёвом и рыком выскочил из густых зарослей кустов и остановился напротив, угрожающе ощетинясь.

Вначале моё сердце ушло в пятки. Но спустя несколько мгновений откуда-то из глубины души поднялось спокойствие. Оно было знакомым и незнакомым, будто пришедшим из детства, будто кто-то когда-то давно говорил мне: «Соберись и ничего не бойся», и теперь я вспомнила эти слова... Я вдруг зарычала сама и твёрдо, громко сказала, мельком взглянув Зверю в сверкающие глаза:

- Я тебя не боюсь и не причиню тебе зла. Слышишь? Если ты хозяин Леса, позволь мне остаться.

Он замер и смолк. И хотя всё ещё стоял в боевой позе, в глазах его начал гаснуть  обжигающий огонь. Я сочла это за разрешение, медленно села и вытащила из сумки книгу. Пальцы дрожали, сердце клокотало, буквы прыгали перед глазами, но мне уже не было страшно.

Какое-то время Зверь оставался на месте, по-прежнему настороженно не сводя глаз. Но затем ушёл в противоположную от меня сторону.

01.10.

Ты ведь не Зверь. Ты – Друг.

Просто Большая Собака.

Просто случилось вдруг –

Некому дать свою лапу.

- Я знаю, что ты где-то здесь, - я негромко посвистела. – Выходи. У меня что-то есть для тебя.

Я вытащила из сумки два бутерброда. Поправила свалившиеся сыр и колбасу. Подняла голову.

- Я тебя вижу, можешь не прятаться.

Тишина. Только неуверенный взгляд глаз из куста акации.

- Ну, хорошо, хорошо. Я положу его подальше от себя, чтобы не смущать. Главное, возьми.

Я положила угощение на землю в двух метрах от дерева, где примостилась на этот раз, села обратно и для убедительности опять достала книгу. Жуя бутерброд, я поглядывала поверх моего фолианта.

Спустя время Зверь (а точнее, обычный Пёс) вышел из своего укрытия, осторожно озираясь по сторонам, ухватил бутерброд и вновь скрылся где-то в глубине Леса.

- Какой стеснительный, - пробормотала я.

04.10.

Вот уже четыре дня ношу с собой бутерброды. Мама радуется, что я ем в школе. Надо же. Она заметила.

В Лесу я кладу их всё ближе и ближе к себе. Октябрёнок (так я назвала Пса... смешно, сначала – Зверь, потом – Пёс, теперь – Октябрёнок) по-прежнему побаивается, по-прежнему хватает молниеносно, по-прежнему уносит гостинцы куда-то в чащу.

Его шерсть длинная, рыже-бурая, а глаза... глаза золотисто-карие, как мёд, как янтарь, как листья в Лесу под ногами и над головой. Он похож на Октябрь.

Подозреваю, что если хорошенько вымыть его моим шампунем, пахнущим земляникой, он станет похож на Солнце. И тогда я назову его Лучик.

Хотя, нет, пусть будет Октябрёнком. Мне так нравится больше.

05.10.

Я пришла в Лес, и Октябрёнок выбежал ко мне навстречу. Сам.

Остановился поодаль и склонил на бок голову, робко и вопросительно... «А бутерброд будет?..»

Позднее мы сидели под деревом вдвоём – вновь отнеся куда-то лакомство, он вернулся.

Октябрёнок не дикий, нет. Он не волк. Не одиночка.

Наверное, когда-то у него был хозяин. Или хозяйка. Просто это было давно.

И у меня было всё. Давно.

Мы похожи. У меня тоже волосы чуть рыжеватые. И карие глаза.

Зовут разве что не Октябриной. Но это не столь важно.

- До чего же ты тощий, Октябрёнок, - сказала я, глядя на выступающие из-под его шкуры острые лопатки. – Рёбра пересчитать можно.

В ответ он  посмотрел на меня иронично, мол, ты тоже не толстая. А, может, мне это показалось.

Во всяком случае, мы долго сидели, слушая Лес и наблюдая за его жизнью (за маленькими птицами, которые что-то не поделили в ветвях тополя; за важной вороной, которую я угостила куском хлеба; за белкой, шустро прошмыгнувшей мимо), пока у меня совсем не озябли руки, а у Октябрёнка не появились какие-то свои собачьи дела.

06.10.

- Надоело всё! Надоело!

Я заплакала.

Октябрёнок подошёл совсем-совсем близко, недоверчиво и удивлённо глядя мне в лицо. А потом вдруг тихонько заскулил и... начал вытирать слёзы с моих щёк. Тёплым шершавым языком.

- У вас, у собак, всё проще... – прошептала я и обняла его за шею. – Вы редко бываете одиноки. А ещё вы умеете любить. И прощать.

Этот день с самого утра пошёл кувырком.

Я поссорилась с мамой. Пустяк – невымытая вечером посуда. Но её это просто вывело из себя. Она кричала, что я шатаюсь неизвестно где и неизвестно с кем, что я лгунья, что она всё знает – о том, что я не записана ни в какой театральный кружок...

- Где ты пропадаешь, где?! Ходишь по подъездам со своими дружками? Ты забросила учёбу! Я сегодня же пойду в школу к твоему классному руководителю! А, может, ты ещё и курить начала, и пить, и...

- Что? – воскликнула я.

Больше не сказав ни слова, я взяла сумку и ушла, хлопнув дверью.

- Нет, что ты, Октябрёнок, я не боюсь того, что мама пойдёт к Галине Васильевне. Мне просто нечего бояться. У меня всегда сделаны уроки. Ну, почти всегда, если же что-то не успела – я подхожу к учителям перед уроком и предупреждаю их заранее, беру что-то дополнительное. И делаю в выходные. А так... ты видел, я каждый день готовлю домашнюю здесь... – горячо шептала я на ухо собаке. От него пахло хвоей и листьями. – Мне так больно, что мама мне не верит... Где она сама пропадает целыми днями? На своей работе, конечно... Работа важнее, чем дочь...

В школе меня опять выставили на всеобщее посмешище. Не знаю, почему у новых одноклассников  такая привычка – травить меня. Называть Оборотнем. Вампиром. Из зависти к чему-то, наверное. Или из-за того, что нелюдима. Но как же с такими быть «людимой»?

- Придурки... какие же они придурки, Октябрёнок...

Пёс просто стоял, положив голову мне на плечо. Никуда не уходил. Был рядом.

Его шерсть легонько щекотала мою щёку и ухо.

Впервые с момента переезда в этот город я чувствовала себя нужной.

07.10.

- Интересно, а чем ты занимаешься в Лесу, пока меня нет? И почему ты здесь? И давно ли?

Октябрёнок молчал, положив голову на мои ноги. Он дремал. Солнце падало на его мордашку, и шёрстка действительно золотилась, а чёрный влажный нос блестел. Я рисовала его в блокноте.

- Как жаль, что ты не умеешь говорить... Так, наверное, все хозяева говорят своим собакам.

Я сказала и тут же осеклась. Хозяева? Я что, его хозяйка?

Октябрёнок шевельнул ушами.

«Нет, не люблю это слово – «хозяйка». Я его друг. А он – мой», - подумала я.

Октябрёнок опять шевельнул ушами и вскинул голову.

- Что такое? – спросила я и насторожилась.

Пёс вдруг завилял хвостом и радостно авкнул. Именно авкнул – так же он сегодня приветствовал меня.

Мне показалось, что кто-то белый шевельнулся в высокой сухой траве.

- Эй! – я присвистнула.

Незнакомое существо сорвалось с места и исчезло, так и не дав себя хорошо разглядеть.

- Кто это был? – спросила я у Октябрёнка.

Он встал, глядя на меня виновато и даже как будто извиняясь.

- Тебе нужно идти? – догадалась я. – За тем, кто сейчас убежал?

Пёс гавкнул. Он понимает наш, человеческий язык. Серьёзно. Он умница. Вот бы мне пониматьвсегда, что он хочет сказать...

Октябрёнок ушёл, лизнув мою ладонь, а я... я дорисовала его на листке в моём блокноте.

08.10.

- Октябрёнок, ты что? Кто там?

Он напомнил мне того самого Зверя, что я встретила здесь не так давно. Он разъярённо рычал, глядя куда-то в сторону, смешно торчащие пушистые ушки-треугольники пригнулись назад, а в глазах опять зажглись искры. Октябрёнок сорвался с места рыжим огнём, громко и хрипло лая. Я помчалась за ним.

Но куда мне угнаться за собакой! Я удивляюсь, как мне вообще тогда удалось от него, яростного, уйти?

Выскочив на небольшую опушку, я увидела, как Октябрёнок настигает бегущего человека.

- Фу! Октябрёнок! Фу! Не надо! – закричала я. – Стоять! Ты слышишь меня? Стоять!

Человек вдруг упал. Пёс остановился.

Я, что было духу, помчалась к ним. Холодный осенний воздух разрывал лёгкие.

- Что ты натворил? Негодный пёс!  – сердито воскликнула я.

Октябрёнок всё ещё хрипло дышал и пылал злостью, но, услышав мой голос, виновато прижал уши.

Я наклонилась к лежащему на земле человеку. Судя по длинным тёмным волосам, это была девушка. Она не шевелилась, уткнув лицо в ладони.

- Вы... как? – робко спросила я. – Вы в порядке?

К моему большому облегчению, гостья Леса осторожно приподнялась и села. И увидела меня. И обе мы удивились.

- Ты?!

- Надя?

Моя одноклассница смотрела на меня круглыми от изумления и испуга глазами. Я ждала, когда она что-нибудь скажет, но она не произносила ни слова.

- Ты... ты не ушиблась? – осторожно спросила я.

- Так значит это правда! – выпалила вдруг Надя.

- Что – правда?

Она смотрела на меня с ужасом.

- Ты оборотень! – понизив голос до дрожащего шёпота, сказала она.

- Какой ещё оборотень? – недоумённо воззрилась на неё я.

И тут до меня дошло.

Я захохотала.

Надя отползла подальше, ожидая, видно, что после приступа зловещего хохота я на неё брошусь.

- Надя, ты что? Какой я тебе оборотень? Ты с ума сошла? Это, - я повернулась к стоящей за моей спиной собакой. – Это Октябрёнок. А я – это я. Твоя одноклассница. Самый обычный человек.

- Я тебе не верю! Ира... Ира говорила, что ты... ты не можешь просто так ходить в этот парк! И выходить оттуда целой и невредимой! Ты врёшь! Ты оборотень!

Надя в этот момент походила на маленького ребёнка, до умопомрачения напуганного страшилками и боящегося теперь спать в темноте. А я, по-видимому, была человеком, пытавшимся выключить в комнате свет.

- Надя, ты веришь таким сказкам? – улыбнулась я и тут же сама вспомнила, как в первый раз испугалась Зверя. – Разве ты была бы рада, если бы к тебе домой без спросу пришли посторонние?

Надя замотала головой.

- Ну так вот... Ты пришла на его территорию, а он её защищал. Теперь веришь? Меня, кстати, он тоже хотел выгнать.

Мы помолчали. Одноклассница, по-прежнему сидела на земле, озираясь по сторонам.

- Как ты вообще решилась пойти через Лес одна?

- Мы с Олегом поспорили, - Надя чуть порозовела.

- Что ты выйдешь отсюда цела и невредима? – усмехнулась я.

- Ну... да... Он сказал, что я легко поддаюсь чужому влиянию. Это он Иру имел в виду. И не только Иру... Ну... мы пари заключили... вот... Я, наверное, проиграла. Я струсила.

- С чего же ты проиграла? Ты выйдешь отсюда, скажешь, что встретила оборотня, что успела от него убежать...

- Знаешь, как он будет надо мной смеяться? – мрачно спросила Надя. – У меня же нет никаких доказательств. Даже фотки.

- Тогда не знаю... – растерялась я.

Надя встала на ноги, подняла голову вверх и тихо сказала:

- Здесь так красиво...  И вообще, как-то...

- Необычно. Странно. Как будто в детстве оказалась, - продолжила я.

Надя закивала и с удивлением спросила, переведя на меня взгляд любопытных зелёных глаз:

- А ты откуда знаешь?..

- Я здесь бываю каждый день... с двадцать пятого сентября.

- Он любит конфеты? – вдруг спросила Надя.

- Кто?

- Ну... собака.

- Октябрёнок? Не знаю, я его бутербродами кормлю только.

- А если предложить? Не... не укусит?

- Не укусит. Он добрый.

Девушка вытащила из кармана лимонно-жёлтой куртки конфету, развернула её и осторожно протянула Октябрёнку. Пёс повёл носом. Вытянул вперёд мордаху. И слизнул с Надиной ладони угощение.

- Ему понравилось! – радостно воскликнула она.

И действительно, в глазах собаки отразилось удовольствие. Я уже успела научиться отличать одну его эмоцию от другой.

- Славный какой... – Надя робко погладила его по рыжей голове, легонько почесала за ухом. – Как ты говоришь? Октябрёнок?

- Ага.

- Ему подходит.

Надя вытащила из кармана поющий телефон.

- Ой. Кажется, я уже опаздываю. Блин... ещё и Олег эсэмэсит... Слушай, а если рассказать ему всё как есть?

- Не надо, - я сердито посмотрела Наде в глаза. – Тогда все перестанут бояться Леса. Тогда здесь станет шумно, придёт много людей. А я не хочу. Это Лес Октябрёнка. Ты не имеешь права его предать.

Надя несколько минут стояла молча. Я больше всего на свете боялась, что сейчас она, как обычно, поднимет меня на смех, скажет, мол, да кто ты такая, и обязательно всё всем расскажет... и тогда – прощай, наш Лес... и тогда я стану оборотнем вдвойне...

Но одноклассница вдруг тихо кивнула и сказала:

- Хорошо. Я никому ничего не скажу. Даже Олегу. Только... можно хотя бы мне... иногда... сюда приходить?.. К Октябрёнку?..

- И продолжать называть меня Оборотнем?

На этот раз Надя густо покраснела и потупила взгляд.

- Это ужасно глупо, знаю... Это всё Олег придумал... Травить тебя, издеваться, дразнить... – пролепетала она. – Прости...

Я не поверила своим ушам. Надя? Надя просит у меня прощения? Человек, который в числе первых оповещал всех о моих больших и мелких неудачах? Человек, который насмехался надо мной? Человек, который видел во мне неудачницу?

Мне трудно было ей поверить. Но я решила попытаться.

- Приходи. Я всегда здесь после школы.

Октябрёнок сладко зевнул.

11.10.

Надя приходит в наш Лес каждый вечер. Мы сидим, как обычно, под деревом и подолгу говорим. О разном. Просто так.

Я уже забыла, как это бывает.

А это бывает – здорово.

Октябрёнок встречает меня, когда я прихожу в Лес, потом бежит навстречу Наде, заслышав её шаги.

Он по-прежнему стесняется есть при нас. Я не знаю, почему.

Он уходит с бутербродами, а потом возвращается. Ложится рядом, как ни в чём не бывало. Мы гладим его, а он слушает наши разговоры. Даже тявкает порой, словно соглашается. Или наоборот.

В школе обстановка стала лучше, меня хотя бы просто перестали замечать. Все, кроме Нади, конечно.

С мамой мы по-прежнему в ссоре.

 

Осень туманом над Лесом

Стелется, плачет росой.

*

Как это странно – мы вместе.

Как же чудесно – с тобой.

12.10.

- Когда-то давно, ещё в классе шестом, мы сочинение писали – «На что похожа Осень?». Я тогда написала: Осень похожа на маму. Потому что волосы у неё... ну... чуть рыжее твоих... А ещё она улыбается всегда. Нет, многие могут сказать, конечно, что Осень всё время плачет – что тут общего... Но мне никогда не казалось, что она грустит. Наоборот, в этом Лесу я ещё больше убедилась, что Осень добрая... и радостная... иначе почему она такая красивая? А ты как думаешь? Как бы ты сейчас написала такое сочинение?

- Я... я бы написала, что Осень похожа на большую пушистую собаку с рыжими забавными ушками и янтарно-карими глазами.

- Ты сама похожа на Осень, - улыбнулась Надя. – А в том городе... где ты жила... Осень – какая?..

- Осень как Осень. Обычная... Знаешь, не хочу об этом вспоминать...

- Там... остались люди, которые тебе дороги... да?

Я кивнула, судорожно вздохнув.

- Я не думала, что это такое тяжёлое испытание – осень без них...

Октябрёнок ободряюще завилял хвостом и положил лапу на мою руку. И Надя положила свою ладонь сверху.

Я не сказала им, что вчера обнаружила – я потеряла вещь, так много значащую для меня и являвшуюся единственной нитью, связывающей меня с моим городом.

Я никогда себе этого не прощу.

*   *   *

- Гав! Гав!

- Что такое?

- Гав!

- Только не вздумай опять за кем-нибудь погнаться! – возмутилась я.

- Постой... Он кого-то видит. Он радуется кому-то!

Да, действительно, он снова неистово вилял хвостом, глядя куда-то в сторону.

- В прошлый раз он за кем-то ушёл...

- Там никого нет, Октябрёнок!

Но пёс вскочил на все четыре лапы и побежал в сторону багрово-жёлтого куста. Оттуда любопытно и несмело... показалась белая мордашка кошки!

Октябрёнок нежно коснулся носом её ушек. Он был просто-напросто большим щенком – настолько искренней и восторженной была его радость. Он скулил и разве что не прыгал, вздымая вверх брызги листьев.

- Кс-кс-кс! – тихонько позвала Надя.

Но этого хватило, чтобы осторожная подруга Октябрёнка опять убежала прочь.

Пёс с лёгкой досадой и грустью склонил голову, глядя ей вслед.

- Не хочет она с нами знакомиться, - всплеснула руками Надя, подходя к нему. – Что поделать, дружок.

- Послушай... – осенило меня. – Так значит... это ей ты носил свои бутерброды?..

Я присела перед Октябрёнком на корточки и обхватила  руками его худенькую шею.

- Да, Пёс, такого друга как ты, людям ещё  поискать...

14.10.

«Не могу прийти, уезжаю на выходные к бабушке, она просит помочь... передавай привет нашему Лесу и особенно Октябрёнку! Поцелуй его в носик  обнимаю вас обоих, уже скучаю...»

Эту смс-ку я прочитала уже по пути в Лес.

«Вот-вот увижу Октябрёнка!.. мы тоже по тебе скучаем...»

*    *    *

Собаки любят, когда им чешут животик, надо же. Или это только Октябрёнок такой?

Ветер бродил по тропинкам,

Листья за лапки водил.

*

С неба летели крупинки.

*

Скоро зима... ты забыл...

*    *   *

- Привет.

Чей-то голос так неожиданно раздался над моей головой, что я едва не подскочила.

Я не заметила, как задремала с блокнотом и ручкой в руках. Октябрёнок тоже прикорнул под боком. Теперь и он недоумённо оглядывался спросонок, не в силах сдержать зевоту.

Пока я размышляла, приснилось ли мне, или я правда слышала, кто-то снова сказал:

- Добрый день.

Я обернулась. За деревом стоял молодой человек.

- З... здравствуйте...

- Это Ваше? – он протянул мне... тетрадь, обёрнутую блестящей бумагой и обклеенную разными вырезками и фотографиями...

У меня перехватило дыхание. Я выхватила тетрадь из его рук и крепко прижала к груди. И только потом прошептала, глядя на парня сквозь нахлынувшие слёзы:

- Спасибо...

Он скромно улыбался.

Октябрёнок не лаял, не рычал. Смотрел с долею любопытства и настороженности.

- Как Вы её нашли? – спросила я.

- А Вы меня не узнаёте?

- Нет...

- Я так и знал... Похоже, Ваш друг не узнаёт меня тоже. Хотя, насколько я успел тогда понять, он не всегда был Вашим другом...

- О чём Вы?

Октябрёнок вдруг гавкнул. И даже зарычал. Коротко и сердито.

- Вспомнил-таки! Эх, ты... – человек потрепал за шёрстку собаку.

В чертах лица его промелькнуло что-то знакомое, или, возможно, я сама интуитивно догадалась, но...

- Вы! Вы спасли меня вечером! От Октябрёнка!

Парень улыбнулся.

- Никита.

Я в ответ назвала своё имя, пожав его твёрдую тёплую ладонь.

- Вы даже не представляете, какое значение имеет для меня эта вещь... Надеюсь, Вы не читали, не смотрели её?

- Конечно, нет.

- Здесь всё, что связывает меня с моим городом...

- Я сразу понял, что она Вам дорога. И постарался побыстрее найти хозяйку.

- А... как?... Как вы нашли её... то есть, меня?

- Не поверите – интуиция. Я догадался, что Вы можете вернуться сюда. Хоть Вас так сильно и напугал этот пёс. Я приходил сюда, искал... и, наконец, нашёл. Чутьё не подвело.

- Давай на «ты», Никита?

- Давай.

Я встала. Встретилась глазами с ним на одном уровне и смущённо отвела взгляд. Цвет его глаз тоже карий, но не золотистый – кофейный.

- Если тебе когда-нибудь снова понадобится помощь – вот... позвони мне... хорошо?

Никита вложил мне в руку обрывок бумаги. И тоже на мгновение смутился.

- Неудобно как-то... ты мне и так... так помог... – пролепетала я.

- Ничего. Я обязательно приду, позови только.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл в сторону выхода из Леса.

- Октябрёнок... Что это было, скажи? – спросила я, медленно опускаясь на груду листьев.

Пёс по своей привычке склонил вправо голову, чуть хитро и весело глядя на меня медово-карими глазами.

16.10.

Когда Октябрёнок вновь направился вглубь леса, унося мой бутерброд, Надя потянула меня вслед за ним.

Мы шли поодаль, тихо-тихо, стараясь, чтобы ничего не хрустнуло под ногами.

Пёс привёл нас к старому покосившемуся дереву. Белая кошка выскочила ему навстречу.

Он положил перед ней угощение. В ответ она прижалась к лапам Октябрёнка, едва слышно заурчала, пощекотав его нос пышным белоснежным хвостом. Никогда не забуду, с какой неимоверной любовью он смотрел на свою маленькую хрупкую подругу. Никогда. У животных и детей всё написано во взгляде. Вся палитра их неподдельных чувств. Нам бы стать такими, как они...

Кошка взяла кусок колбасы и бегом потащила его в неизвестном нам направлении. Октябрёнок смотрел ей вслед, на его шерсть падали листья, сорванные шаловливым ветром, и мне казалось, что в его глазах светится не огонь, а два солнца, хоть и в небе было пасмурно.

17.10.

Моё сердце гулко стучало в ушах. Мне было холодно и жарко одновременно, тишина Леса сдавливала лёгкие, мне хотелось бесконечно кричать-кричать-кричать, только бы он отозвался... только бы уткнуться лицом в его шерсть, сладко и знакомо пахнущую смолой...

Трясущимися руками я набирала Надин номер...

- Его нет! – срывающимся голосом крикнула я в трубку.

- Что?

- Его нигде нет... он не откликается, Надя! Надя, с ним случилось что-то плохое, я знаю!

- Я скоро буду, - коротко отозвалась она и нажала «отбой».

Я села под деревом, не замечая, что по щекам ручьями бегут слёзы. Я судорожно всхлипывала, прижимая оледеневшие пальцы к губам, и не могла вновь позвать его. Я боялась опять услышать в ответ тишину.

Надя прибежала и нашла меня очень быстро, упала на колени рядом и схватила меня за плечи:

- Что, что случилось?!

- Его нет уже полтора часа...

Она замерла, что-то лихорадочно обдумывая, потом схватила мою ладонь рукой в мягкой пушистой перчатке и потянула за собой, горячо говоря:

- Прекрати реветь, слышишь? Слезами ты ничему не поможешь... Он найдётся, найдётся! Вот увидишь! Мы будем его искать и обязательно встретим! Спорим, он крепко спит где-нибудь под деревом?

Мы ходили до самой ночи, звали до хрипоты, были возле того самого покорёженного дерева, где видели его вчера... рядом с кошкой...

Его не было. Он исчез. Никаких следов. Ни Октябрёнка, ни его подруги.

Мы заставили себя пойти домой только тогда, когда наши телефоны взорвались звонками мам.

Возвращались, не произнося ни слова, и чувствуя себя убитыми и опустошёнными.

Прощаясь, Надя вдруг крепко меня обняла.

- Мы не потеряем надежды. Мы будем искать. Он придёт. Вот увидишь!

- Ты веришь? – горько пробормотала я.

Она посмотрела на меня ярко-зелёными в свете фонарей глазами и твёрдо прошептала:

- Верю.

19.10.

Вчерашний день прошёл в поисках – от начала до конца.

Ещё и мама... устроила вечером взбучку... всё по тому же поводу... что «я шатаюсь неизвестно где и неизвестно с кем»... если бы она знала...

А если бы знала, то все равно не сумела бы понять.

*    *    *

Сегодня с самого утра идёт дождь. Горький на вкус.

Я не хочу никуда идти. Я хочу проснуться и узнать, что всё было сном, Октябрёнок никуда не пропадал.

Или проснуться и, схватив трубку, услышать Надин голос, говорящий, что пёс нашёлся...

*   *   *

Дождь превратился в ливень. Мы с Надей были вынуждены прекратить на время поиски и уйти ко мне домой.

Теперь мы сидим в моей комнате, сушим промокшую одежду.

В телевизоре кричат и спорят о какой-то ерунде... Знали бы они, каково это – потеряв друга, находиться в полном неведении...

*   *   *

- Прости, я не думала, что это твоё личное...

Я ходила кипятить чай, а когда вернулась, Надя стояла посреди комнаты, смущённо протягивая мне... ту самую тетрадь, что пропала и нашлась.

- Я решила, что это книга... и... вот...

- Ничего... – пробормотала я, беря из её рук эту Вещь. Эту важную Вещь в моей жизни.

Я открыла её на той странице, где была закладка в виде нарисованной рыжей собаки, и увидела мою самую любимую фотографию. В груди заныло.

- Это мой папа, - сипло сказала я, показывая Наде.

- Папа?

- Да. Они с мамой развелись. В июле этого года.

- П-поэтому вы переехали сюда?

Я кивнула.

- А... можно узнать... почему так случилось?..

- Папа ушёл к другой женщине, потому что мама его не любила.

- Не любила?

- Она бесконечно пилила его, ругалась, он уставал, работая без отдыха ради нас, но она все равно продолжала выяснять отношения.

- Значит, ты не винишь отца?

- Виню. Он тоже не имел права меня бросить! Не имел! Теперь мама... променяла дочь на свою работу...

- Но она, наверное, хочет, чтобы у тебя всё было... как и твой папа...

- Я хочу, чтобы у меня была семья, - отрезала я.

Мы надолго замолчали.

- Ты... общаешься с папой?..

- Нет. Я порвала отношения как с ним, так и с другими близкими мне людьми, живущими в моём городе.

Проглотив комок в горле, я прибавила:

- Чтобы не так больно...

- Знаешь... тебе всё-таки нужно попытаться понять твоих родных... в чём-то они правы, в чём-то нет... но ведь они тебя любят... и ты их...

- Если я теперь потеряю Октябрёнка... я не знаю, что со мной будет.

- А я? – вдруг спросила Надя.

Мы обе сели на диван. Бок о бок. И долго ничего не говорили, глядя в окно, на растекающиеся по стеклу холодные капли.

- Теперь у тебя есть я... ты не будешь так одинока!..

- Но без Октябрёнка я всё же не смогу... Если бы друзей можно было отыскать так же, как пропавшие вещи!.. – вздохнула я, проведя рукой по обложке тетради.

- А... а почему бы и нет? Почему бы не развесить объявления по всему городу? Не объявить вознаграждение?

- Бесполезно... – прошептала я с отчаянием. – Он уже не найдётся. Я чувствую.

21.10.

Идя, как обычно, в одиночестве из школы и с головой уйдя в тревожные мысли, я издали услышала странный шум недалеко от ворот Леса. Как когда-то давно... когда там стояли Надя, Ира и Олег... но только сейчас он был гораздо громче.

Подойдя ближе, я застыла в изумлении, узнавая в большущем скоплении людей ребят из нашего и параллельного класса.

Надя отделилась от толпы и побежала ко мне.

- Что это? – пробормотала я. – Что всё это значит?

Я поразилась ещё больше, увидев, что за ней следом идёт Олег.

- Привет! – заговорил он первым. – Это... ну... короче, Надя нам всё рассказала. Вот. И мы, это самое, хотим помочь вам. Отыскать вашу... как её... собаку.

Я сердито воззрилась на подругу, но она серьёзно встретила мой взгляд, веско сказав:

- Когда больше не на что надеяться, нужно хвататься за любую нить. И это – наш шанс.

Они повели меня к людям, стоящим и возбуждённо обсуждающим... собаку. Да, нашего Октябрёнка. Где, когда и как лучше его искать.

Четыре девушки, среди которых была Ира, трясли какими-то листовками... видно, объявлениями о пропаже нашего пса.

Несколько человек подошло ко мне, наперебой выкладывая план последующих действий, и в моей душе всколыхнулось новое чувство. Чувство Веры и Желания Идти Дальше.

22.10.

Когда на уроке алгебры я почувствовала вибрацию телефона в моём кармане, я, не помня себя, попросилась выйти. Получив разрешение, пулей вылетела из класса, успев поймать взволнованный взгляд Нади, и прямо таки выкрикнула в трубку:

- Слушаю!

- Здравствуйте, я по Вашему объявлению...

Я с трудом могла дышать и говорить.

- Да-да-да...

- Мы не могли бы с Вами встретиться?

- Вы нашли его? – нетерпеливо воскликнула я.

- К сожалению, нет.

Что-то внутри меня оборвалось.

- Но у меня есть кое-какая информация, не сказать, конечно, что важная... в общем, жду Вас сегодня в три часа у входа в парк. В Лес. Сможете?

- Конечно, - сказала я.

- Меня зовут Вероника. До встречи.

*   *   *

Почему-то я предпочла не говорить пока Наде о том, кто звонил. Я не хотела её обнадёживать раньше времени. Я хотела узнать, что мне скажет эта Вероника.

На Надины расспросы я ответила, что ошиблись номером – хотели слышать какую-то Дарью Леонидовну.

*    *    *

Вероника оказалась светло-русой высокой девушкой лет двадцати пяти со спокойным и немного грустным взглядом каре-зелёных глаз.

- Ещё раз здравствуйте. Давайте пройдёмся, и я всё вам расскажу...

Едва слышно шурша листьями и глядя под ноги, я слушала её голос, иногда уносимый разгулявшимся  ветром.

- Когда я училась в одиннадцатом классе, я устроилась на подработку в продуктовый магазин, что как раз находился на окраине парка. Сначала неизвестные подкинули нам маленького белого котёнка, точнее, кошечку. А спустя несколько недель мальчишки принесли рыжего щенка, умоляя нас взять его, иначе «мамка утопит». Малыши стали жить в магазине. С первых дней они стали лучшими друзьями. Щенок был побольше да постарше, он сразу начал заботиться о котёнке. Его мы назвали Рыжиком, её – Белочкой. Знаешь, я безумно их полюбила.

Я смотрела на Веронику во все глаза.

- Когда пришло время мне поступать в университет, я... очень сильно поссорилась с родителями. Они хотели, чтобы я поступила вмедицинский, но я выбрала профессию дизайнера. Я уехала, не рассчитывая когда-то сюда вернуться и взяв телефон у хозяйки магазина, тёти Кати, чтобы спрашивать о Рыжике и Белочке. В первый год мы регулярно созванивались, она всё-всё рассказывала мне о них. Но потом вдруг или номер её сменился, или что... мы потеряли связь.

И вот, я приехала в город моего детства. Я работаю, у меня есть семья – муж и ребёнок. Они тоже здесь. Ну, не совсем здесь, - поспешила разуверить меня Вероника, видя, что я озираюсь по сторонам. – В гостинице. Так вот... Я пришла к магазину, но он оказался давным-давно закрытым и обанкроченным. А сегодня я увидела Ваше объявление, и почему-то сразу подумала, что оно – о Рыжике... Это Ваш пёс?

- Нет... не мой... Он просто мой друг... самый замечательный... – прошептала я. – Он живёт по-прежнему в Лесу... точнее, жил... я не знаю, где он теперь...

- Как жаль... я так рассчитывала его встретить, когда ехала сюда. Его и Белочку.

Мы стояли, засунув руки в карманы и смотрели на листопад. Долго-долго. Думали о своём. О своём Октябрёнке и Рыжике.

- Ну, мне пора, - сказала Вероника. – Если он найдётся, пожалуйста, сообщите мне...

- А Ваши родители? – спросила я.

- Что – родители?

- Вы помирились с ними?

- Нет. За семь лет мы с ними так и не виделись.

Я слышала шорох удаляющихся шагов Вероники и опять крепилась, чтобы не заплакать.

«Октябрёнок, где же ты?»

23.10.

Глядя утром из окна на Лес, едва видневшийся вдалеке, я держала в правой руке телефон, а в левой – записку.

Всё же решилась.

Набрав номер, быстро поднесла трубку к уху, пока не передумала и не нажала «отбой».

Ответили мне быстро, словно ждали этого звонка.

- Да, слушаю.

- Здравствуй, Никита... мне снова нужна твоя помощь.

*   *   *

- Спасибо, что пришёл! Если бы не ты... – скороговоркой проговорила я. – В общем, мне так нужна твоя поддержка...

Мы шли по Лесу, сначала я рассказала ему про Октябрёнка, а потом... мы разговорились обо всём.

- Ты столько помогаешь мне... Скажи, почему? Почему вообще мы встретились?..

- Не только я, но и ты помогла мне...

- Как? – удивилась я.

- Прости, я должен признаться... я всё-таки открывал и читал твою тетрадь. Низкий поступок... знаю... Но тогда я совсем ничего не знал о том, кто ты. И ещё я был зол на весь мир. А ты, точнее, твои записки, посвящённые твоему родному городу, твоим родным... Они были наполнены такой любовью ко всем и всему, что рядом. Таким ярким, просто неугасающим светом, что... мне стало по-настоящему стыдно... Стыдно, что стал приучать своё сердце к злобе, к ненависти. На следующий день после прочтения твоей тетради я попросил прощения у всех, кого успел обидеть. У всех, кто мне дорог. Осталось попросить прощения у тебя. За то, что прочитал её бесцеремонно. За то, что не сознался в этом сразу... Боялся рассердить тебя... Глупо... и не по-мужски... Прости и... спасибо. Спасибо тебе.

Я была абсолютно растеряна, услышав эти неожиданные слова. Я не знала, что сказать. Я вроде как негодовала, но... Но я была почти счастлива в ту минуту.

- Я не думала, что моя тетрадь сумеет вот так  кому-то помочь...

- Сумела, - Никита улыбнулся, и в глазах его отразился знакомый солнечный блеск... такой я видела у Октябрёнка...

Я остановилась, глядя на него, на хвоинки, очутившиеся в его волосах, на полосатый вязаный шарф...

И не сразу услышала, не сразу поняла, не сразу осознала... Звонкий, знакомый до боли, обожаемый мною лай.

А когда понимание пришло, я закричала, оглушив себя собственным голосом:

- Октябрёноооооок!

Пёс бросился ко мне в объятия, нежно скуля, прижимаясь своей тёплой щекой к моей, неистово размахивая огненно-рыже-бурым хвостом. Я вдыхала запах его шерсти, пропитанной дождями и смолой, осенними цветами и листьями. Сердце рвалось из груди и пело.

- Ты вернулся...

Вдруг Октябрёнок вырвался из моих рук, схватил меня за рукав куртки и с силой потащил куда-то.

- Что? Что случилось?

Он привёл меня к старому полуразрушенному домишке (как же так? почему мы не отыскали его с Надей и с ребятами?). А потом помчался внутрь. Я, не раздумывая, шагнула следом.

Свет из окон с наполовину выпавшими, разбитыми стёклами падал на деревянный гниющий пол. А там, в каких-то старых, но, видно, тёплых тряпках... с писком барахтались крохотные, подслеповатые котята.

- Боже... – прошептала я, присев рядом с ними на корточки.

Три белых котёнка. С рыжими и серыми пятнышками в разных местах.

- А где Белочка? – оглянулась я в поисках кошки-матери.

Вместо этого встретилась с взглядом Октябрёнка. Не смогу передать, сколько тоски, боли и горечи было в нём, во взгляде верной собаки, умеющей любить...

- Милый мой... Я сделаю всё, чтобы эти малыши стали самыми счастливыми на свете...

Никита осторожно взял в руки самого слабенького кроху.

- Октябрёнок... а ты?.. – спросила я, но уже заранее знала ответ.

Он оставался здесь, в Лесу. В Лесу, где вырос. В Лесу, ставшем ему самым родным местом на всей планете. В Лесу, где он потерял того, кого так сильно любил.

- Я буду приходить к тебе. Каждый день. Всегда.

Пёс подошёл ко мне, тихо авкнул и положил голову на плечо, чуть защекотав шерстью моё ухо.

*   *   *

Лёжа в осенней темноте, в своей комнате, в своей кровати рядом с крепко уснувшими, сытыми и вымытыми котятами, я думала о том, что завтра мне предстоит День. Важный День в моей жизни.

Я была готова к нему.

Я засыпала с улыбкой.

24.10.

Накормив рано утром малышей, я пошла на кухню. Мама, конечно же, ещё спала.

Когда же она встала и пришла на шум, сонно и удивлённо потирая глаза, на плите скворчал почти готовый омлет. Папа давно научил меня его готовить.

- Доброе утро, мама! – сказала я, целуя её. – Прошу тебя, выслушай и поверь...

Мама посмотрела на меня вопросительно.

- Я не виновата в том, в чём ты обвиняла меня. Прости меня, во многом я была не права. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы всё стало как прежде. Или ещё лучше – насколько это возможно.

Она шагнула вперёд и крепко меня обняла.

- Доченька, какая же ты у меня взрослая... какая ты у меня умница... как же я тебя люблю...

Мы стояли так несколько минут, пока я не прошептала:

- Маааам, омлет сейчас сгорит...

Пока мы сидели за столом, и я обдумывала, как же преподнести ещё одну новость, всё разрешилось само собой.

На пороге раздалось робкое «Миу!».

Мама изумлённо обернулась.

Котята, неуверенно ступая, спотыкаясь, не умея ещё устоять на маленьких лапках, упорно шли на вкусный запах с кухни.

Мама посмотрела на меня, потом вновь на них... я уже приготовилась к разрядам грома, как она вдруг воскликнула:

- Какая прелесть!

Нежно взяв на руки малыша с рыжими ушками, она приподняла его над головой.

- Боже, какие славные... откуда они?

- Я всё тебе вечером объясню, мам... Всё дело в Лесе, в Октябрёнке и в Белочке... Только не пугайся, - захохотала я, увидев мамино выражение лица. – Поверь, всё очень просто... Кстати, вот этого я как раз и собралась оставить. Я решила назвать его Бельчонком. Попросту – Бельчик. Как тебе?

- Мне нравится, - кивнула мама. – Ему идёт. А с остальными что будешь делать?

- Отдам двум очень хорошим людям...

- Бельчик... – улыбнулась мама, осторожно поглаживая котёнка указательным пальцем.

*    *    *

- Я даже не знаю, что сказать Вам. Это просто невероятно. Вы меня ошарашили, конечно, вестью о Белочке, но... Это просто чудо, что у меня теперь есть Лапкин. Да, Лапкин. Так я его назову.

- Замечательное имя. И ещё... знаете что, Вероника...

- Что?

- Помиритесь с родителями. Пожалуйста.

Девушка улыбнулась в ответ и обняла меня. Лапкин нетерпеливо запищал, требуя новой порции молока. Октябрёнок счастливо улыбался. Глазами.

*   *   *

Мы шли по лесу вчетвером.

- Я сегодня позвонила папе.

- Ура, - с облегчением вздохнула Надя.

- И как? – спросил Никита.

- Он был так рад услышать мой голос. А я – его. Мы договорились встретиться на осенних каникулах. Я приеду к нему, а потом он ко мне. И с мамой, кстати, помирилась тоже. Надо будет обзвонить остальных моих близких... Я так соскучилась.

- Удивительная осень, правда?

- И не говори, Никита...

- Столько всего случилось... Она подарила мне всё, о чём я только могла мечтать. И научила многому.

- Разрываюсь меж двух огней, - засмеялась Надя. – Не хочу уходить из Леса и хочу поскорее забрать мою Ромашку...

- Дай моей маме немного понянчиться с ней! – шутливо толкнула локтём её я.

Октябрёнок бежал чуть впереди, время от времени оглядываясь на нас и сверкая двумя янтарными солнышками. Иногда останавливался и с грустью задумывался. Наверняка о Белочке.

- Теперь я знаю, кто я, - улыбнулась я.

- И кто же?

- Я журналист-натуралист. В будущем, конечно. Когда институт окончу.

- А мне кажется, ты и сейчас натуралист! – возразил Никита.

- Ага, - согласилась с ним Надя.

- Да нет, что ты... Натуралисту нужно весь мир пропускать через своё сердце и понимать язык животных... А я ещё только учусь.

Октябрёнок чихнул.

- Точно, - захохотали мы.

Но пёс фыркнул ещё раз.

Полюбить зверяПотом на мой шарф приземлилась первая в этом году резная снежинка.

- Зима! – ахнула Надя.

Октябрёнок восторженно завилял хвостом и звонко авкнул.

- Белочка махнула своим белым хвостом где-то за тучами... – тихо сказала я и, прошептала, закрыв глаза: - Спасибо тебе, Осень. За Новую Страницу спасибо.

Я влюбилась в холодную осень,

В золотое сиянье берёз,

В равнодушие царственных сосен,

В облака, не жалевшие слёз;

И в косматые озера волны,

В сразу тающий выпавший снег...

В ветер колкий, лихой, непокорный,

В тонкий лёд остановленных рек.

Очень холодно осенью было.

Только вижу её я во сне…

Но за что я ту пору любила?

Так ведь было не холодно мне…

Я природой вокруг любовалась,

Мне хотелось творить! Танцевать!

Я по-новому в город влюблялась.

Не вернуться в ту осень назад…

А теперь уже лето и вовсе…

Я, зелёный листок теребя,

Вспоминаю холодную осень…

Мне она подарила тебя…

Посвящаю всем, кто рядом со мной в эту осень

2013


Бабочка на ладони


Глава I

 

Я чувствовала, как солнце прикасалось к моим ресницам, смеялось и щекотало щёку. И слышала, что девчонки тоже не спали, хихикали и шептались. Моё сердце восторженно замирало – я поняла, что всё это значит.

- Сашка, Сашка, вставай! – вполголоса сказала Лиза.

Я улыбнулась, но не смела открыть глаза и даже шевельнуться. Как же хотелось, безумно хотелось растянуть подольше эти минуты, чтобы сердце продолжало так же замирать в упоительном и чуть испуганном ожидании...

Но кто-то (полагаю, Аня) не выдержал, и до меня донёсся звук открываемой створки окна, а следом – утренний майский ветер. Я приподнялась на локте, щурясь от солнца. А девчонки восхищённо ахнули, вчетвером перевесившись и чуть не выпав из окна. Я дрожащей рукой пыталась отыскать на полу тапки, но Аня уже бежала ко мне... с букетом в руках...

- Держи, Белоснежка!

Я как в замедленной съёмке взяла цветы из её рук, глупо улыбаясь, а затем прижала их к груди, зажмурилась и глубоко-глубоко вдохнула невероятный, просто неземной аромат... у меня закружилась голова, я тихо засмеялась и подняла глаза на девчонок.

- Какая же ты всё-таки везучая, Сашка-Белоснежка...

Вошла медсестра, румяная полная Наденька Ивановна (иначе называть её невозможно), и всплеснула руками, увидев меня.

- Что, Санька, снова кавалер приходил?

- Он не кавалер! Он Принц! – возмущённо поправила маленькая Лиза. – Как же Вы не понимаете? А Сашка – Принцесса! Белоснежка! Как в мультике!

Девчонки захихикали, и я вместе с ними.

- Только вот Принц какой-то неуловимый, - Настя хитро сощурилась, глядя на меня.

- Настя! - тут же вступилась за меня Лизка. – Настоящие Принцы ни в коем случае не должны показываться на глаза другим Принцессам! Только своим...

- Так он и своей не показывается, - заспорила было она, но Наденька Ивановна перебила своей любимой присказкой:

- Прекращаем спорить хмуро, начинаем процедуры!

Ну как тут было не улыбнуться? Ну как тут было бояться каких-то уколов и прочих неприятных вещей... Тем более, когда в ладонях букет цветов – настоящих, живых, пахнущих майским ветром, апельсиновым солнцем и (едва ощутимо) морским прибоем...  пахнущих всем тем, что я могла назвать одним словом – любовь.

Уходя из палаты, Наденька Ивановна сказала, обращаясь ко всем, но при этом подмигнув мне:

- Послезавтра лето, девчонки. А знаете, что самое главное летом?

- Что?

- Лето – время, когда не нужно оглядываться назад. Летом нужно, нет, просто необходимо, жить с сердцем нараспашку, - девушка мечтательно улыбнулась, и в её больших серо-голубых глазах отразилось солнце, которое неторопливо поднималось выше деревьев и с некоторой ленцой потягивалось, готовясь к новому дню. – Жить, любить и верить... так что, не залёживаемся в больнице, милые мои. Лето ждёт, - Наденька Ивановна скрылась за дверью.

А я ещё долго мысленно повторяла её слова.

И думала, что послезавтра лето.

И думала, что послезавтра день рождения.

И думала – какая ж я счастливая...

И осторожно перебирала пальцами и целовала, целовала, целовалатонкие нежные лепестки... Мне казалось, ещё немного и я задохнусь или сойду с ума от этого аромата любви... у меня кружилась голова, и, наверное, со стороны я выглядела полной дурочкой... но мне было абсолютно всё равно, что обо мне подумают другие. Главное – я счастлива.

Я смеялась – какая же я всё-таки эгоистка... но зато – влюблённая эгоистка. А влюблённым можно всё, не правда ли?

- Саша, ты идёшь завтракать? – окликнула меня Аня. Её светленькая голова с двумя смешными жиденькими косичками показалась из-за угла, в горящих зелёных глазах сверкали смешливые искорки. – Кончай обниматься с букетом, Белоснежка, пошли есть!

- Счас, - неохотно отозвалась я. – Идите без меня, я скоро буду.

Аня хмыкнула, весело улыбнулась, а затем её веснушчатое лицо исчезло из поля моего зрения.

Я взяла с тумбочки банку, налила в неё воды, в последний раз коснулась губами хрупкой белой ромашки, подержала на ладони невесомую записку «СанниКолбиной» и поставила цветы в импровизированную вазу. Опять засмеялась неизвестно чему, пару раз взмахнула расчёской, глянула в зеркало, подмигнула сама себе (совсем как Наденька Ивановна несколько минут назад) и, почти не чувствуя тупой боли в спине, поспешила в столовую... Но, не успев выйти из палаты, вернулась.

Цветы улыбались мне и доверчиво качали головками на ветру, врывавшемся в открытое и забытое Аней окно...


Глава II

 

- Лиза, Лиза, сейчас твой выход! – суетливый Игорь Борисович поправил галстук, недовольно покосился на меня, вытащил из кармана носовой платок и вновь возвратил его на прежнее место. – Где твоя гитара?

- Да не волнуйтесь Вы, Игорь Борисович! Не волнуйтесь, - отозвалась я, чуть морщась.

Я поднялась с лавки, взяла гитару, набросила на себя ремень и привычно прикоснулась к струнам. Из зала были слышны аплодисменты. Я закрыла глаза.

- Итак, а теперь... – густым басом раздался в микрофоне голос конферансье. – Специально для Вас... выступает неоднократный лауреат и победитель международных конкурсов... несравнимая, талантливая Лисандра Рейн!

- Давай, давай, давай! – зашипел Игорь Борисович и буквально вытолкнул меня на сцену. – Уснула!

В последний момент я успела обернуться и поймать взгляд Матвея Егоровича. Он едва заметно кивнул, я кивнула в ответ и отправилась на сцену.

- Здравствуйте, дорогие зрители, сегодня я исполню две новых песни, - сказала я дежурную фразу и с ходу начала играть.

Я пела и аккомпанироваласама себе, ни на мгновение не задумываясь и даже не вникая в смысл слов, и в это время с холодным любопытством разглядывала зрителей.

Лица одноклассников. Давно я их не видела. Они меня, вероятно, тоже. Длинноногая блондинка (Даша?Или Маша, не помню...), смотрела с нескрываемой завистью. Подавила желание сымпровизировать, отпустить какую-нибудь язвительную шуточку в её адрес прямо под гитару. Я могла бы. Ещё как. Но не стоило. Игорь Борисович меня точно загрыз бы. А мне не нужны проблемы перед конкурсом.

Почему-то меня всё ужасно раздражало. И не только сегодня. Уже давно, недели две или три. До боли, до омерзения, до странного скрежета внутри были натянуты струны. Тронешь их – отзывались визгливым, щемящим звуком. Я вновь и вновь пыталась заставить их петь на забытых мною и когда-то любимых нотах. Выбилась из сил. Не могла.

Милая моя, старая гитара! Что же ты меня не выручаешь? Я не слышу, не слышу тебя... как же больно и тяжело...

Случайно встретилась взглядом с Мишкой. Он тоже в зрительном зале. На какое-то мгновение сердце сделало попытку вздрогнуть, как раньше. Однако снова затихло.

Холодно. На самом деле или это в душе такой сквозняк? Если в душе, то там явно все двери настежь...

Мама и папа улыбались. Смотрели. А я не улыбалась. Просто отвела взгляд, как и от Мишки.

Сама не заметила, как закончила петь. Наконец-то... Поклонилась. Услышала аплодисменты. Ушла.

Матвей Егорович встретил меня тревожным взглядом. Игорь Борисович восторженно кричал мне какие-то комплименты, что я «взорвала зал», что я «ИХ звезда», в общем, что  я – супер-пупер, и так далее, и тому подобное.

Я не слушала. Я знала, что Матвей Егорович всё видел, всё понимал, но не осмеливался спросить. А я и не представляла, что ему ответить. Ничего ведь не случилось, ничего... а внутри меня – натянутые, раскалённые струны... почему – я и сама хотела бы знать.

- Игорь Борисович, я, пожалуй, пойду, - пробормотала я.

- Как? – удивлённо развёл он руками, прервав свою пламенную речь. – А концерт? Лиза, ты что, не останешься послушать других?

Я подняла глаза на Матвея Егоровича. Он вновь кивнул, и я увидела в нём столько поддержки и скрытого сочувствия, что на какую-то секундочку где-то в глубине души стало тепло-тепло. Я благодарна, безумно благодарна ему за то, что он всё понял – и без слов.

- Игорь Борисович, Варе надо собраться в завтрашнюю поездку. И отдохнуть как следует.

- А... ну да!.. – рассеянно воскликнул он. – Только не забудь, Лиза, чтобы завтра в одиннадцать – как штык!

- Хорошо, - ответила я, спрятав гитару в чехол и надев лямки на плечи. – До свидания.

Игорь Борисович важно кивнул.

- Спасибо, - тихо-тихо шепнула я, проходя мимо Матвея Егоровича.

- У тебя всё в порядке? – также тихо спросил он.

- В порядке... просто устала... наверно...

Ему не нравился мой взгляд, я это понимала, и скрывать было бессмысленно. Поэтому я как-то виновато, как-то понуро пожала плечами.

- Ты сможешь завтра ехать?

- Конечно...

- Ты не думай, можно всё прямо сейчас отменить, я скажу Игорю Борисовичу...

- Матвей Егорович, я еду, - твёрдо сказала я, и учитель кивнул, видя и зная мою непоколебимость. – До завтра!

- До завтра... Но если что, Варя, ты позвони...

- Нет. Едем, - повторила я и вымученно улыбнулась.

Матвей Егорович сделал вид, что верит, и улыбнулся в ответ.


Глава III

 

- Девушка, а можно с Вами покататься?

Я обернулась и увидела ехавшего наравне молодого человека. Удивлённо пожала плечами.

- Ну... можно... а почему вдруг со мной?

- Понравились, - невозмутимо ответил он.

Так неожиданно всё и началось.

Его звали Руслан. У него была тёмная густая чёлка, торчавшая из-под шлема, и глаза невообразимого синего цвета, как будто бы в них утонуло целое небо с солнцем и облаками.

Мы на полном ходу влетали в апрельские лужи, рассекая воду велосипедными колёсами и обрызгивая недовольных прохожих, подтрунивали друг над другом, хохотали, шутили, потом сидели на скамейке и ели сладкую вату...

Он проводил меня на велосипеде прямо до подъезда. А мне не хотелось его отпускать. И ему меня тоже. Мы долго стояли молча, друг напротив друга, а затем он взял меня за руку и спросил:

- Позвоню?

А я, глядя в его синие неземные глаза и растворяясь в них, тихо-тихо, шёпотом ответила:

- Да...

Я ещё долго не могла поверить, что так бывает. Что можно влюбиться вот так внезапно, что твой Принц подкрадётся сзади и спросит, можно ли покататься с тобой... что на меня таким вот образом может свалиться счастье...

Руслан называл меня Санни. То есть, Sunny –Солнечная.

Он был воплощением всего, что я так хотела найти в молодом человеке. В его улыбке, в его горячем пленительном взгляде я видела бесконечную нежность, любовь и готовность пойти за мной хоть на край света. И я любила его с такой искренностью и преданностью, на какую только было способно моё сердце...

Руслан был моей первой настоящей любовью. И – как я была уверена – любовью навсегда.

Две недели счастья, бесконечного полёта, встреч, смс-ок с самыми тёплыми словами, звонков, разговоров, безмолвных улыбок, многозначащих взглядов и прикосновений...

- Санни, любимая, как я раньше жил без тебя?

- Как я раньше жила без тебя? – отвечала я, улыбалась и смотрела сквозь ресницы на него и на звёзды в Парке Нашей Первой Встречи.

А в начале мая, когда мы всё больше времени проводили вместе, и всё тяжелей нам давались даже недолгие разлуки, со мной приключилась беда. Тот, кто хоть раз был влюблен, конечно же, согласится со мной, что именно тогда за спиной вырастают крылья, и ты перестаёшь видеть всё и всех вокруг, а главное – думать... И поэтому я, отчаянно спеша на свидание с Русланом и витая где-то далеко-далеко, в снежно-белых облаках и в небе цвета его глаз, не справилась с управлением и упала с велосипеда прямо на асфальт. Всё бы могло обойтись, не так серьёзно я на первый взгляд ударилась о землю, но... я совсем забыла, что семь лет назад я точно так же свалилась с качелей и заработала не самую лёгкую травму позвоночника. Полгода пролежала в больнице, долго не могла вернуться к любимому активному образу жизни, не ходила на физкультуру, не гонялась за голубями на роликах, не садилась на велосипед...

И вот теперь я снова очнулась прикованной к больничной койке.

Правда, в этот раз всё оказалось лучше, чем в первый. Я отлежалась несколько дней, а потом вновь стала подниматься на ноги. От врачей и родителей, правда, получила нагоняй за неаккуратное управление транспортным средством и безалаберное отношение к собственному здоровью.

Но мне, честно говоря, первые десять дней откровенно не хотелось не только вставать, но и вообще жить.

Руслан ни разу не позвонил с того самого дня.

Не пришёл навестить.

Не написал ни одного сообщения.

Не появился в «аське».

Пропал.

Я рыдала, отвернувшись лицом к стене, набирала номер лучшей подруги Женьки и говорила с ней часами.

- Да забудь ты, забудь этого придурка! – уговаривала она.

- О чём ты? – всхлипывала я. – Я люблю его больше жизни, Женя! Я жить без него не могу...

- Сашенька... милая моя... не стоит он тебя, понимаешь, не стоит!

- Он мне снится, как только закрою глаза...

- Слушай, Саш, может, апельсинчиков принести? Или киви? Ты же любишь...

- Ничего не хочу... – шептала я и нажимала «отбой».

А через пару часов опять звонила Жене, и всё повторялось сначала.

Я много раз делала попытки «достучаться» до Руслана. Но тщетно. Чей-то равнодушный голос твердил в ответ на бешеный стук моего сердца: «Абонент временно недоступен, пожалуйста, позвоните позже».

А потом вдруг свершилось самое настоящее чудо.

Однажды я проснулась от странного шума. Мои соседки по палате обсуждали что-то наперебой, толпясь у окна. На часах шесть тридцать, уколы будут только в семь... что случилось? Я повернула голову в их сторону и увидела, как они затаскивают в палату огромный букет.

- Кому, кому, кому? – кричали они.

- Да вот же записка...

- Так читай, читай!

- Ой, девочки, может, мне?

- Или мне?

- Что ты тянешь, Настя?

- Кому же?

- Да погодите, почерк непонятный...

- Дай сюда!

- Ну, Аня...

- Ты что, читать не умеешь? Написано же...

Все притихли.

- СанниКолбиной...

Все разом обернулись на меня. А я ничего ещё не понимала. Что за букет, откуда, какая записка, почему моё имя, почему... Санни?..

- Тебе, Саша, - проговорила одна из девочек, протягивая мне цветы.

Соседки расселись по своим кроватям, не сводя с меня удивлённых глаз, а я держала в руках букет, смотрела на записку и начинала понимать, боялась верить...

Руслан! Руслан! Руслан!

И в висках застучала горячая кровь, сердце взвилось окрылённой птицей к потолку, нет – выше... к небу... к небу цвета его глаз...

Я рассматривала до боли родной почерк, которым было выведено моё имя... Санни... Солнечная...

Второй букет появился так же неожиданно ранним утром за окном через три дня после первого.

А затем всё новые и новые, и каждый раз разные, цветы стали появляться неожиданно по утрам на нашем подоконнике. Одно было неизменным – записка чуть корявым почерком...

Руслан появлялся тихо и так же бесшумно исчезал. Выследить и увидеть его не представлялось возможным – букеты появлялись внезапно, и я никогда не знала, будет ждать меня завтра сюрприз или нет... и в какое именно время...

Девчонки прозвали меня Белоснежкой. За то, что мой Принц поднял меня на ноги, как возлюбленный вернул к жизни легендарную мультяшную красавицу...

Правда, телефон Руслана по-прежнему был вне зоны доступа.

Но я уже поняла – это особый сюрприз. Только мой, мой Руська мог придумать такое – оставлять цветы на окне. И когда настанет день выписки... он появится на пороге... с ещё более прекрасным букетом, чем были до того... обнимет... крепко-крепко... и уже никогда не бросит... и не отпустит...


Глава IV

 

Я собирала вещи. Последовательно, друг за другом укладывала всё, что считала необходимым взять с собой, в чёрный чемодан. Чёрный, не белый. Белый забросила подальше. А чёрный вытащила из пыльного шкафа. Два года он лежал забытый, никому не нужный, потёртый и тронутый паутиной.

Я соскучилась по нему.

Странная.

Что со мной творится?

Чёрный мне подарили родители.

А белый я купила сама. На заработанные мною деньги. В дальней поездке. Подобной той, в которую сейчас собираюсь.

Бросила в груду вещей на полу светло-серую кофту и прислонилась спиной к шкафу.

Может, прав был Матвей Егорович?

- Нееееет! – возмущённо сказало что-то в глубине души. – Сейчас тебе эта поездка нужна как воздух...

Только собираться страшно не хотелось. Было ощущение, словно я что-то такое важное оставляю здесь, дома... а что – не могла понять...

Хлопнула входная дверь. Пришёл Мишка. Я схватила с пола первые попавшиеся джинсы и начала тщательно сворачивать.

- Тук-тук, можно, Варь?

- Можно, - промычала я.

Он вошёл в комнату, оглядел разбросанные вещи, неопределённо хмыкнул, прошёл к окну и сел в моё компьютерное кресло.

- Куда на этот раз едем?

- В город Эн, - дёрнула плечами я

Брат замолчал. Я складывала футболку, чувствовала на себе его взгляд, и мне отчего-то было не по себе.

- Ты почему-то рано ушла... там так здорово Надя пела, ну помнишь – Горцова? Я думал, ты в зал придёшь, концерт досмотрим, вместе домой пойдём...

- Извини, устала.

- Варя... – вновь решился заговорить Миша. – А кто тот дядька – черноволосый такой, в очках? Рядом с тобой крутился?

- Игорь Борисович Ветров, мой продюсер, - ответила я, нарочно чеканя слова.

- Он мне не понравился, Варя...

- А мне понравился! – резко сказала я и вскинула на него глаза.

Брат вздрогнул, как будто я его ударила или обожгла огнём.

- Что с тобой?..

- Со мной всё в порядке, - я захлопнула крышку чемодана.

- Варя...

- Слушай, Миша, ты можешь не лезть в мою жизнь? Можешь не приставать ко мне со своими дебильными вопросами, указаниями, советами – КАК мне быть, ЧТО делать? С КЕМ общаться? Возьмись меня ещё ни гитаре учить играть! Миша, опомнись, мне пятнадцать, я уже не пузатая мелочь, чтобы старший брат вмешивался со своим богатым жизненным опытом! Будь добр, приди в другой раз, очисти помещение.

Миша встал, подошёл ближе, глядя на меня незнакомо и испуганно. Он что-то хотел сказать, но я отрезала:

- Уходи.

Дверь за братом глухо хлопнула. А я села на пол и положила голову на кровать. Где-то в глубине души наливался свинцом тяжёлый камень. Я глубоко дышала, пытаясь успокоиться...

Но звук закрываемой двери я, видно, слышала не только наяву. Это во мне, прямо за натянутыми струнами, хлопнула дверца, запрещая хоть что-то в себе понять...


Глава V

 

Вечером, за ужином, я стала понимать, что всё-таки влюблённые могут замечать мелочи, и даже острее, чем те, кого стрела Амура не пронзила.

Сегодня я смотрела на девчонок за нашим столиком и думала: «Какие же они разные и какие замечательные...»

Анюта ест суп, не замолкая ни на секунду и не обращая внимания на еду, и уха летит во все стороны от её ложки. Аня смешно трясёт косичками, хохочет, и на щеках у неё – ямочки.

Настя ест как аристократка. Осторожно держит ложку, медленно несёт её в рот, снисходительно улыбается, слушая Аню, и время от времени вытирает губы салфеточкой.

Маленькая Лизка выглядит несчастной, тоскливо ковыряется в супе, горестно вздыхает. Но глаза малышки просветляются, стоит ей только выпить любимый чай с лимоном и сахаром.

Юле ужинать некогда – как и Ане. Только она молчит и находится будто не здесь. Она рисует в своём маленьком альбомчике, лишь иногда вспоминая о рыбном супе и отправляя ложку в рот.

Я не могла нарадоваться, глядя на них четверых и думая о том, как же мы всё-таки сдружились за месяц моего пребывания в больнице. Я мечтала, как после выписки расскажу Руслану всё-всё-всё о них, о том, как с ними интересно, и о том, что я всё-таки не зря упала с велосипеда и очутилась в больнице... как бы я тогда узнала Анюту, Настёну, Лизку и Юльку? И как бы я тогда стала Белоснежкой?..


Глава VI

 

На другое утро, около десяти, я пришла босиком на кухню, сонно потирая глаза. Мама пекла оладьи, яростно чирикающие на сковородке, папа открывал банку с вишнёвым джемом.

- Доброе утро, Варюш! – радостно сказала мама, не отвлекаясь от плиты.

- Привет, Варёнка! – сказал папа, и крышка с громким негодующим «чпок» позволила себя разлучить с банкой. – Не выспалась?

- Легла поздно, - сухо отозвалась я, усаживаясь на любимый стул.

Они вчера вернулись в девять вечера – как я поняла, после концерта ходили в кино. И ничего, конечно, не знали про нас с Мишкой. Кстати...

- А где Миша? – спросила я. – Спит?

- Нет, ушёл, - ответила мама.

- Как... ушёл? Куда? Сегодня же воскресенье... – заморгала глазами я.

- Вот, написал, что у него какие-то важные дела, - папа недовольно махнул головой, указывая на клочок бумаги на столе.

Я взяла в руки записку.

«Мам, пап, не теряйте меня. Ушёл по делам. Скоро буду. Миша»

- И... и что, даже не позавтракал?

- Сыр на столе лежал, когда я встала, – значит, он бутерброды взял с собой, - сказала мама.

Что-то неприятно кольнуло меня под сердце. По выходным мы всегда завтракали всей семьёй... у нас такая традиция... а тем более, когда кто-то из нас уезжает... получается, Мишка ушёл из-за вчерашнего?.. Из-за меня...

- Варь, не забывай, у Мишки ведь экзамены, скорее всего, он пошёл на консультацию, - сказала мама.

- В воскресенье? – не поверила я.

- Ну и что?

Тогда я успокоилась. Немного и ненадолго...

До тех пор, пока не села в машину вместе с родителями, отправляясь на вокзал. Мишки не было. Брат не пришёл домой. Не поехал с нами.

- Он наверняка будет ждать нас на платформе, - утешила мама, посмотрев на моё отражение в зеркале заднего вида. – Он обязательно тебя проводит, Варюш...

Но и на перроне его не оказалось. Только Матвей Егорович с гитарой и сумкой на плечах. И Игорь Борисович с поистине огромнейшим толстым чемоданом на колёсах.

- Молодец, - похвалил он меня с ходу. – Без трёх минут одиннадцать! Я думал, ты опоздаешь.

Я вместе с папой забросила багаж в рундук и поспешно вернулась обратно, на платформу.

Я вглядывалась в пёстрые толпы пассажиров и провожающих, пытаясь увидеть в них знакомые светлые вихры и зелёно-голубые глаза...

Но Мишка не появлялся. Я ежесекундно смотрела на часы, невпопад отвечая на вопросы родителей и не слыша их слов, обращённых ко мне.

- Если он не придёт... я вообще никуда не поеду... – я не могла произнести это вслух в тот момент, но была готова сказать и остаться, если брат так и не появится, когда объявят отправление...

Папа тоже нервничал.

- Сестра уезжает так далеко, так надолго, на неё вся страна смотреть будет, а этот поросёнок даже не удосужился проводить её!

- Дим, у него экзамены ведь... закрутился, ну что ты... – пыталась мама оправдать Мишку перед отцом, а сама держала в руках телефон.

- Да плевать на экзамены, Даша, он не может не проводить своего родного человека в дальнюю поездку! Да и в недальнюю тоже...

Я судорожно вздохнула и опустила глаза. Чувство вины всё больше овладевало мной. Зачем сорвалась, зачем наорала вчера? не думала, что так сильно обижу его?

Мама не выдержала и всё же набрала Мишкин номер. Долго держала трубку возле уха, потом нажала «отбой» и сказала:

- Не берёт трубку... Дима, может, случилось что? – её голос чуть заметно дрогнул.

- Случилось! Наш сын вырос и стал эгоистом, - передёрнул плечами папа.

- Дима... – пробормотала мама

А я всё смотрела, смотрела до рези в глазах на проплывающие мимо равнодушные лица...

И не сразу услышала, как сердитый женский голос объявил в репродуктор, что наш поезд отправится через пять минут, и не сразу услышала Матвея Егоровича: «Варя, пора!..»

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула воздух – городской, прогретый утренним, уже летним солнцем и пахнущий стёртыми колёсами поездов, обняла родителей и поднялась по ступенькам в вагон.

В купе не пошла. Остановилась в коридоре напротив последнего окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Родители махали мне руками, маячили телефонами, тем самым наказывая звонить каждый день. Я молча улыбалась и кивала.

- А где... Миша? – тихо спросил Матвей Егорович, незаметно оказавшись рядом.

- Не знаю.

Учитель больше ничего не сказал, постоял немного рядом и ушёл.

А поезд тронулся. Медленно-медленно поплыл вокзал, перрон, люди... я помахала рукой маме и папе, папа подмигнул, мама засмеялась и ещё раз показала телефон.

Я собралась уйти в купе, постелить постель и сразу лечь спать. Забыться на какое-то время. Ведь ехать ещё бесконечно долго...

Сердце ёкнуло прежде, чем я успела увидеть Мишку, бегущего через весь перрон от вокзала.

Я что-то сдавленно выкрикнула.

Со всей силы дёрнула окно.

Оно распахнулось, впуская ветер набираемой поездом скорости.

Взобралась на печку и высунула руку наружу.

Мишка в одно мгновение увидел меня... и оказался рядом...

Он, задыхаясь от быстрого бега, схватил мою руку, и я вдруг почувствовала у себя в ладони что-то тонкое-тонкое и лёгкое... У меня в горле встал комок, я не могла вымолвить ни единого слова, а Мишка быстро проговорил:

- Варька, прости меня... удачи тебе...

Я горячо закивала, а он, чуть сжав мои пальцы, отпустил мою руку и остался далеко... поезд стремительно уносил меня вперёд... от Мишки...

А у меня на ладони лежала маленькая и хрупкая брошка... Бабочка цвета летне-весеннего неба, распростёртого над головой...

 


Глава VII

 

Я ждала полуночи. Я ждала день рождения. День рождения, обещавший стать самым лучшим в моей жизни. Или одним из самых лучших.

Девчонки с самого утра ходили с загадочными лицами, постоянно о чём-то шептались, выходя в коридор. А я нарочито часто оставляла их в палате одних.

За окном вечерело. Аня и компания, как я мысленно называла подруг, снова куда-то исчезли. А я сидела на кровати, читала книгу и крепко сжимала в руке мой любимый амулет, с которым не расставалась ни днём, ни ночью. Руслан подарил мне его за день до моего судьбоносного падения. Красное сердце с лазерной графикой в виде солнца.

Этой ночью я не собиралась ложиться спать. Я решила, что дождусь утра, а утром... утром увижу Руську... он ведь обязательно придёт... он знает дату моего рождения... он вновь решит тайно оставить мне цветы... а я... я неожиданно спрыгну из окна прямо к нему в объятия...

Амулет согревал. Он светился изнутри. Он был горячим в моей ладони. Таким же горячим, как наша любовь друг к другу...


Глава VIII

 

...Мой давний город, город детства

в огнях простёрт на берегу.

Он виден мне, а вот вглядеться

в себя, былую, не могу.

(«Прощанье» Вероника Тушнова)

Я помню, мне было лет пять, когда я поехала вместе с мамой, папой и Мишкой в своё первое большое путешествие. К бабушке и дедушке. На море.

Я помню, как любила лежать на нижней полке, закрыв глаза, и слушать, как в ритме моего сердца гремят колёса.

Я помню, как Мишка затаскивал меня к себе наверх, а я страшно боялась лезть туда, но не подавала виду. Мы сидели, сложив ноги по-турецки, играли в домино, за которым два утра бегали к проводнице, читали любимые книги, заботливо прихваченные с собой, с хрустом кусали спелые яблоки и пачками ели сахарное печенье.

Я помню, как мама и папа звали нас обедать, мы спускались и смотрели в окно, забывая порой даже есть лапшу или кашу. Мы наперебой спорили о том, кто живёт в той крошечной деревеньке, мимо которой в мгновение пролетал наш поезд, и которую мы едва успевали разглядеть. Мы смотрели на облака. Мы смеялись над собственными шутками, легонько пинали друг друга под столом и восхищённо замолкали, когда проезжали через реку.

Я помню, какими мы были счастливыми.

 

Мне было пятнадцать. Я лежала на нижней полке. Колёса не гремели – бесстыковой путь. И стука своего сердца я тоже теперь не слышала.

Держала в руках Мишкину бабочку. Прикасалась к воздушным, почти невесомым голубым крыльям. Рассматривала изящные прожилки. От неё едва ощутимо веяло чем-то волшебным. От неё исходил аромат, до боли знакомый, и я не могла вспомнить, где и когда я его ощутила. И вообще, я подсознательно понимала, что я видела её раньше... давно...

Мишка сделал её сам. Я знаю. Он с детства умеет превращать обычный и порой ставший никому не нужным подручный материал в действительно необыкновенные вещи. У него золотые руки. Волшебные.

На душе стало ещё тяжелее. Бабочка греет мою ладонь, а мне только хуже от этого лучистого тепла. Мишка, Мишка... Что случилось между нами? Почему мы стали так далеки друг от друга? Кто тому виной? Она?..

Поезд развернулся, и в окно ворвалось закатное золотисто-оранжевое солнце. Я смотрела сквозь ресницы на то, как оно румянило сизые хмурые тучи и ласково касалось каждой травинки в бескрайней дикой степи. Крохотные блёстки на крылышках бабочки сияли всеми цветами радуги и бросали едва заметные отблески на стену.

Игорь Борисович начал громко храпеть над моей головой. Я вздохнула.

На соседней нижней полке лежала девушка. В ушах – наушники, в руках – телефон. Она зашла на маленькой остановке через два часа после того, как мы отъехали от нашего города, ведя с кем-то напряжённую переписку и погромыхивая странной для меня музыкой. Ни с кем не поздоровалась, приземлилась на полку и так просидела (точнее, пролежала) целый день. Лицо было до умопомрачения серьёзным и хмурым. Наверное, спорила с кем-то. Решала жизненно важные проблемы. Смс-сообщениями. Или в социальной сети.

Подняв глаза, я посмотрела на Матвея Егоровича. Он был тоже какой-то... не такой... Лежал на верхней полке уже несколько часов, но не спал. Не сказала бы, что грустный, но... встревоженный. Задумчивый. Обычно мы всю дорогу говорим, говорим, говорим, и темы никогда не кончаются. Мы можем беззлобно посмеяться над такими, как эта черноволосая дама с телефоном или Игорь Борисович, храпящий не просто на всё купе – на весь вагон... Мы читаем вслух стихи. Вспоминаем смешные и не очень истории. Обсуждаем самые разные и невероятные вопросы – связанные с музыкой, литературой, кинематографом... с дружбой, человеческими отношениями... с корыстью, щедростью, радостью, счастьем... с добром и злом... с жизнью вообще.

С Матвеем Егоровичем я чувствую себя собой.

Так, как когда-то чувствовала себя с Мишкой.

Матвей Егорович для меня не только учитель. Он как старший брат. Даже как отец.

Я не выдержала и всё-таки тихо спросила:

- Матвей Егорович, у Вас случилось что? – теперь моя очередь тревожиться.

Он не сразу услышал, что я обращаюсь к нему.

- А? Что, Варь? – переспросил он.

- У Вас что-то случилось?

- У меня?.. Да нет... Нет, ничего...

Он молчал, и я молчала, пытаясь увидеть причину его странной, незнакомой мне тоски в отсутствующем взгляде, обращённом к окну.

Но Матвей Егорович отвернулся к стене, и я потеряла последнюю нить, которая могла бы дать ответ – почему мир вокруг меня так стремительно рушится, и я не в силах что-то с этим сделать...

Достала из-под подушки книгу, открыла наугад и заскользила взглядом по строчкам. Чтобы успокоиться, хотя бы попробовать привести в порядок мысли. Сначала читала бездумно, а потом... как это обычно, стихи медленно, как огромная быстрая река, сломали дамбу на пути к моему сердцу, и бурным потоком устремились туда, живительной водой омывая высохшую за последние две недели равнину. Я знаю, это ненадолго, но мне стало легче дышать. Я опустила ладони в любимый, когда-то давно найденный мною родник, и взахлёб глотала каждую букву.

Я читала – «У дебаркадеров лопочет чернильно-чёрная вода, как будто высказаться хочет, да не умеет – вот беда!» - у меня перехватило дыхание... – «Как будто бы напомнить хочет о важном, позабытом мной, и всё вздыхает, всё бормочет в осенней теми ледяной...»[1]- и вдруг начала слышать мотив, зародившийся где-то в глубине души. Я читала, и он становился всё громче, громче, громче...

И...

И я вытащила из рундука гитару.

Расстегнув чехол, я с привычной нежностью провела рукой по корпусу и грифу и прошептала: «Ну что, родная, сыграем...»

Мы столько лет вместе – я и она. Мы столько лет живём в унисон.

Да. Она живая. Вы можете смеяться над моими словами сколько угодно. До тех пор, пока сами однажды не возьмёте в руки гитару и не прикоснётесь хотя бы раз к её струнам.

Я старалась сделать слышимым мотив, и, наконец, поймала нужные ноты – те же, что звенели у меня в голове... я играла, закрыв глаза, и тихо пела, мурлыкала под нос только что прочитанные и вмиг запомнившиеся стихи.

А потом услышала шорох и посмотрела наверх. Матвей Егорович держал свою гитару и улыбался.

- Сыграем, Варвара?

Я подала ему книжку, пытаясь не показать бурной радости... мой прежний учитель вернулся!.. Он внимательно прочитал, потом кивнул и положил сборник на стол – так, чтобы было видно и ему, и мне.

Я начала. Он подхватил.

Музыка и Литература, особенно вкупе, имеют просто поразительную способность переносить человека в абсолютно иное измерение. Слыша свой голос и гитару, ты чувствуешь себя нездешним – человеком с другой планеты, наверное... Ты по-другому смотришь на всё вокруг, и всё вокруг кажется тебе прекраснее, чем есть на самом деле. И ты готов разорваться от чувства этого мимолётного счастья...

И совсем по-особенному звучат песни, если ты поёшь их вместе с кем-то... Ты не один в этом мире, и этого всё – вдвойне...

 

...Мы играли много, переворачивали страницы с всё новыми и новыми стихами, налету придумывали мотив, подхватывали его друг у друга и пели, пели, пели...

Девушка вытащила наушники из ушей, недовольно глядя на меня, но потом её возмущение сменилось удивлением. Она не перестала строчить смс-ки, но всё чаще поднимала голову и слушала.

Игорь Борисович несколько раз ворочался, что-то бормоча сквозь сон, но потом вновь начинал храпеть. Однако его храп не мог заглушить нас.

Неожиданно Матвей Егорович замолк, продолжая играть. Я вопросительно посмотрела на него, а учитель улыбнулся и сказал:

- Случилось, Варька, случилось... через семь с половиной месяцев я стану отцом...

 


Глава IX

 

Маленькая Лизка перестала шуршать и постанывать спросонок, а вместо этого тихо-тихо засопела. Я встала. Точнее села. Включила ночник, который попросила маму  принести в больницу из дома. С ним уютнее и спокойнее.

Взяла из тумбочки планшет. Именно там у меня хранятся самые дорогие воспоминания.

Обои – моя самая любимая фотография. Я и Руслан. В обнимку. На скамейке. В нашем парке. Рядом – велосипеды. Мой – белый с корзинкой. Его – тёмно-синий, спортивный.

За неделю до моего падения я решила познакомить Руську с моими друзьями – Женькой, Славкой и Дианкой. Нечего и говорить – Руслан просто очаровал их. Как он мог не понравиться?..

Мы сидели в кафе, любимый рассказывал забавные и невероятные истории, а Женя не верила, что они действительно приключились с ним. Он так смешно важничал, в шутку, конечно, пытаясь доказать, что это именно он участвовал в областных велогонках и мог бы победить, если бы не тот высоченный тип в красном свитере, подрезавший моемуРуське дорогу. И все хохотали, когда он изображал того самого Андрея Лодыжкина с кубком в руках.

Потом мы фотографировались. Мы сделали три сотни самых разных и самых чудесных снимков. Лучше всего умеет фотографировать Женя. Это она «чикнула» нас на скамейке. Если приглядеться, то можно увидеть, что к нам склоняется берёза с едва начавшими распускаться листочками, и солнце золотит мои волосы и делает синеву глаз Руслана ещё глубже и ярче, чем есть на самом деле...

Альбом фотографий того дня я так и назвала: «Незабываемая прогулка. Берёза и солнце»

Я подсоединила к планшету наушники и включила музыку. Руслан прислал мне столько песен, которые он сам слушает каждый день... «Тебе понравится! =)» - пообещал он.

Мне не просто понравилось. Я жить без них не могла.

Я слушала их... слушала, как только появлялась свободная минутка... утром, проснувшись... вечером, засыпая... на процедурах... гуляя по больничному двору...

И девчонкам слушать давала, Настя и Аня даже себе перекинули на мобильные телефоны...

«Завтра я расскажу ему об этом... я много что расскажу... поскорей бы дождаться утра...»

Я открыла видеоролики. У меня их пока мало. Но я снимала сама. Здесь есть маленький фильм о том, как мы поздравляли Женю с днём рождения... в январе... Вот Славыч учит Дианку кататься на роликах. Вот я снимаю свою комнату, нашу маленькую квартирку и маму. Вот мои девчонки в больничной палате, и Наденька Ивановна попадает в кадр. А вот – самый главный видеоролик – мы с Русланом в Парке Нашей Первой Встречи... То я снимаю его, то он отбирает планшет и снимает меня... Мы дурачимся, корчим рожицы, смеёмся, обнимаемся, кричим какую-то весёлую бессмыслицу...

Я улыбалась в больничной палате и одновременно чуть не плакала. Как же я соскучилась...

Луна с любопытством заглядывала в окно, словно ей было интересно, почему же я не сплю? Звёзды зажигались крохотными фонариками. Ветер пожимал лапы сонным деревьям и стеснялся постучать по стеклу.

Да... Эти несколько часов после полуночи действительно были особенными. Я впервые встречала свой день рождения в больнице (если не считать роддом пятнадцать лет назад). Я впервые ждала его всю ночь. И вместе с ним ждала первый летний рассвет в этом году. Мне казалось, что счастливее, чем тогда, я уже быть не смогу – больше некуда... сердце рвалось из груди и громко пело в тишине спящей больницы...  я с нетерпением дожидалась утра и растягивала минуты этой удивительной полувесенней-полулетней ночи. Когда ещё такое повторится?

Когда звёзды, подмигивая, начали растворяться в голубизне утреннего светлого неба, я всё-таки незаметно для себя погрузилась в короткий сон. Не вынимая наушников и не выпуская из руки телефон с раскрытой смс-кой почти месячной давности: «Солнышко, завтра, в 16.00, в Парке Нашей Первой Встречи. :*»

К счастью, я не успела крепко уснуть. Меня разбудил шорох за окном, я вздрогнула и открыла глаза. Сердце подскочило к горлу. Я бросилась к окну. Поймала взглядом цветы и фигуру в чёрной кожаной куртке. Дёрнула за ручку, окно распахнулось, и я замерла у подоконника...

Светло-русая чёлка.

Карие глаза.

Испуг.

Я не могла пошевелиться, не могла выдавить ни слова.

Словно окаменела.

Он тоже. Но ненадолго.

В следующее мгновение стремглав бросился прочь.

А я стояла, чувствуя тупую пульсирующую боль в спине, и что-то внутри меня свернулось в тёмный комок. Это мир. Мой мир летит в бездну.


Глава X

 

Я свесила руку с моста, и прохладный ветер от непрогретой реки коснулся моей ладони. Он ерошил волосы, призывал улететь с ним голубую бабочку, сидящую на моей блузке. Расстроившись, что она осталась на прежнем месте, улетел к воде и погнал по ней частую-частую мелкую рябь.

Я смотрела на купол Исаакиевского собора, освещённый солнцем, и мне вновь стало чуточку легче.

Я люблю приезжать в этот город. Здесь и поётся, и творится, и думается, и слышится, и видится иначе. Он особенный.

Вот и тогда я верила, что мне удастся найти если не ответы, то хотя бы догадки к так давно меня мучающим вопросам.

- Может быть, по чашке кофе? – предложил Матвей Егорович.

- Не знаю... я ни разу его не пробовала, - призналась я.

- Да ладно? - засмеялся он. – Я почему-то думал, что ты любительница кофе.

- У нас в семье никто кофе не пьёт. Разве что мама иногда по утрам... Давайте лучше мороженое, что ли?

- Угу, или пирожное...

- Или пирожки... – добавила я. – А, может, сок?

- А, может, сытно поужинать в гостинице?

- Неее, - сморщилась я. – Не хочу в гостиницу. Там Игорь Борисович.

Матвей Егорович вздохнул, ничего не говоря. Но я знаю, что он со мной согласился.

После того как этим утром мы перетащили наши чемоданы в гостиницу, он заявил нам с Матвеем Егоровичем, что сегодня никуда не пойдёт, а будет отдыхать после дороги и отсыпаться. Нет, конечно, мы не против, мы даже рады, но... он и так спал в поезде сутки. Куда ещё? Куда?

Как можно быть таким?

Не Матвей Егорович назначил его продюсером. «Доброе» руководство музыкальной школы.

Мы с самого утра путешествовали по городу. Мы не впервые здесь, но каждый раз всё – в новинку. Мы замечаем то, что до этого попросту не видели. Мы делаем множество непохожих друг на друга снимков. Это невероятно.

Как можно упустить такие мгновенья?

Я никогда его не пойму.

...Сейчас мы с Матвеем Егоровичем отправимся в книжный магазин – блуждать среди полок. Потом зайдём в какое-нибудь кафе. Сядем у окна, попивая чай с лимоном, и наблюдая за прохожими и машинами.

И только когда стемнеет, возвратимся довольные и усталые. Я забудусь сном в уютной кровати, и ночные огни Петербурга будут заглядывать в мою комнату.

А завтра... завтра новый день. Завтра музыкальные семинары, занятия, мастер-классы.

И новые, всё новые встречи, прогулки по прекрасным улицам, хранящим вековые тайны Северного города.


Глава XI

 

Я целый день улыбалась. Улыбалась маме. Улыбалась девчонкам. Улыбалась Жене, Славке и Дианке. Улыбалась врачам и медсёстрам.

А, как только наступил вечер, чаша всё-таки переполнилась. Я пришла из столовой, села на кровать и разрыдалась.

Испуганные, ничего не понимающие подруги окружили меня, спрашивали, что случилось, трясли за плечи, гладили по голове, даже порывались позвать врача. А я ревела и не могла сказать ничего вразумительного.

- Сашка, дурёха, он же пришёл! Пришёл же, Руслан твой! Цветы! вот они! – пыталась докричаться Аня. – Что стряслось?

- Э... э... э... т-т-то... о... о... – судорожно всхлипывала я.

- Что?!! – хором выдохнули Настя и Юля.

- Не... не... не... не он!.. – всё же вымолвила я, и последовал новый приступ рыданий.

- Как – не он?.. – округлила глаза Анюта.

- Т...т...так... Это не Руслан! Н-н-не Руслан!

- А кто?! – нетерпеливо воскликнула Настя.

- Я...я...я... я не зн...н...знаю!.. Я не знаю егооооо...

- Тяжёлый случай, - констатировала Аня.

Все замолчали, и я тоже. Но не потому что замолчали все, а потому что мне вдруг стало страшно. Как же я буду, как же я буду теперь, если знаю, что целый месяц Руслан обо мне и не вспомнил?.. что я не нужна ему? что нет больше нашей любви, точнее не нашей – его... Его, потому что я не перестану его любить. Никогда.

- А как же почерк? – спросила Юля. – Ты говорила, что в записках его почерк? И Санни... Только Руслан тебя так называл!

Хотелось бы верить, что этот молодой человек под окном был просто курьером, ой как бы хотелось...

- Не его почерк. Я пригляделась. Руслан никогда не писал букву «о» с такой закорючкой. И буква «С» совсем другая. Это не он писал. Не он!.. А белобрысый мальчишка...

Девчонки уговорили меня лечь спать.

- Утро вечера мудренее, Сашка! – Аня заботливо подоткнула одеяло. – Всё будет хорошо!

Я кивнула и послушно закрыла глаза. Но о сне, конечно, не могло быть и речи. Я не знаю, смогу ли теперь вообще спать.

Тихо закрылась дверь в  палату, но я услышала. Девчонки оставили меня одну. Возможно, пошли посовещаться, возможно, не хотели мешать.

Я отвернулась к стене и укрылась с головой. Навернулись ещё невыплаканные слёзы...

- Саша, - раздался вдруг приглушённый шёпот.

Я прислушалась.

- Белоснежка! Ты спишь?

«Лизка», - поняла я.

Сделать вид, что действительно сплю?

Нет, я не могла обмануть ребёнка.

Поэтому ответила:

- Нет.

- Саш...

Я высвободилась из плена одеяла и села. Лиза смотрела на меня с соседней кровати.

- Саш, Руслан тебя бросил, да?

У меня всё внутри перевернулось.

- Бросил, - пробормотала я, боясь, что ещё чуть-чуть, и водопад слёз вновь извергнется.

- Значит, он не твой принц, - заявила малышка.

Я всхлипнула.

- Сашка, ну, не плачь! – Лиза подскочила и обняла меня. – Правда, не твой!

- Как же не мой?.. – прошептала я. – Как же не мой?..

- Ну, ненастоящий он! – пояснила девочка. – А настоящий – тот, кто дарит тебе цветы!

- Глупышка, - улыбнулась я сквозь слёзы. – Настоящий – тот, кто любит...

- А что, если он дарит цветы – то при этом не любит, что ли?.. – возмутилась Лиза.

- Он меня даже не знает...

- Раз приносит букеты – знает!

И, правда, почему бы тогда он писал записки с моим именем?

Но сути это не меняет.

Плевать мне на миллионы цветов, если они не от Руслана.

- Но я-то люблю другого принца, Лиз... Даже если он – ненастоящий...

Кто-то глухо постучал по стеклу. Я обернулась. За окном стоял светло-русый юноша – тот самый, приходивший утром. Он смущённо смотрел на меня.

- Это какой? Настоящий? – осведомилась Лизка.

- Настоящий...

Лиза в мгновение ока прыгнула с моей кровати на подоконник (а ведь тоже с травмой позвоночника...) и распахнула окно.

- Привет, принц! – радостно расцвела она улыбкой, в которой не хватало трёх зубов.

«Принц» смутился ещё больше. Я отвернулась.

А Лиза деловито спросила у него:

- Ну, что?

- Саша... – всё же решился заговорить молодой человек. – Простите меня... как-то нелепо получилось... я испортил Вам день рождения, да? Я не хотел, не думал, правда...

Я ничего не ответила.

- Я очень хотел бы объясниться... Саша... я буду ждать Вас у главного входа, - скороговоркой проговорил он и скрылся.

- Белоснежкааа! – пропела Лиза. – Иди!

- Зачем? Что интересного он мне скажет?

- Саша! – негодующе сложила руки девочка. – Или ты идёшь... или я сама возьму тебя за руку и приведу к нему!

Я вздохнула. Что поделать – если у меня такой надзиратель.

Решила. Схожу. Вдруг всё-таки окажется, что этот парень каким-то образом связан с Русланом!

Да. В груди теплилась надежда.

И я пошла.

... - Откуда ты меня знаешь? – в первую очередь спросила я, предотвращая все его попытки вновь долго и отчаянно извиняться.

- Я увидел Вашу фотографию в газете... - начал он.

- В газете? – я недоумённо воззрилась на юношу.

Тот утвердительно кивнул.

- В газете была статья о Вас...

- Постой-постой, какая статья? Ты ничего не путаешь?

- Нет, - покачал головой парень. – Эта статья была о травматологическом отделении детской городской больницы. В ней... рассказывали о людях, по какой-то причине попавших туда, но не падающих духом... вот... и там я увидел Вас... и Ваше фото...

Тогда я действительно начала припоминать, что когда я только-только попала в больницу, к нам пришли молодые волонтёры. Они принесли гостинцы, подарки, целый день придумывали что-то интересное для нас, фотографировали, расспрашивали... Про меня в то время нельзя было сказать, что я не упала духом. Как раз наоборот. Для меня оно было тяжёлым периодом страданий и тоски. Но, в самом деле, не рассказывать же об этом чужим людям! Потому я и улыбалась, и планы какие-то немыслимые строила (типа «запишусь на хореографию» или «стану когда-нибудь мастером спорта по плаванию»), лишь бы отвлечься и ни в коем случае не показать своего истинного настроения.

«Кажется, это время вновь ко мне возвращается», - невесело подумала я.

- А почему именно я? – я почувствовала,  как во мне закипает страшная злость к этому парню. – Почему я? Почему не Таня, не Маня, а я?

Если он сейчас скажет «понравились», я развернусь и уйду.

- Вы очень похожи на мою сестру... а ещё... ещё глаза у Вас были такие... – он запнулся. – Грустные... Хотя Вы говорили в статье, что всё у Вас будет хорошо, мне почему-то показалось – Вы сами в это не верите... и я... я решил... вот... цветы... простите меня, Саша! – почти с отчаянием воскликнул он. – Глупо, я сам знаю, но...

- Молодой человек, сделайте одолжение, - как можно суше и спокойнее проговорила я, но в груди царила настоящая буря боли и безнадёжности. – Не приходите больше. Никогда.

Я развернулась и с каждым шагом чувствовала, как каждая точка моей спины отзывается пульсирующей болью на взгляд молодого человека, виновато и молчаливо обращённый мне вслед.


Глава XII

 

На семинаре объявили перерыв. Я вышла в коридор и тут же встретила Матвея Егоровича. У него тоже свой семинар, только среди руководителей-учителей.

- Ну, как успехи? – улыбнулся он.

- Да так... - пожала плечами я. – Ответила на пару вопросов... и то не поняла, правильно или нет. Они там все умнее меня. Намного.

- Умнее... может, и умнее, да вот только в деле ты их ещё не видела.

- Если умнее, значит, играют и поют лучше. Техничнее.

- Возможно. Но не факт, что душевнее.

- Душевнее? – хмыкнула я. – Матвей Егорович, да кто из членов жюри будет смотреть на какую-то там душевность? Им виртуозов подавай... и это самое главное...

- А что, разве виртуозы играют без души?

- Виртуозы в первую очередь делают упор на технику исполнения, а уж потом на душевность и всё остальное.

- Не буду тебя разубеждать, Варя... Сама определишь со временем, что главнее. Но  я считаю, что для виртуоза самое главное – отдавать Музыке своё сердце, отдавать без остатка... тогда и техничность придёт, и мастерство.

Мы остановились у окна. Седьмой этаж. Прямо перед нами – необыкновеннейший вид на оживлённый проспект. Я щурюсь – солнце отражается в стёклах соседних многоэтажек.

- Матвей Егорович, а как назовёте? – внезапно задала вопрос я и тут же прикусила язык, смутившись.

- Не придумали ещё, - учитель старался выглядеть серьёзным, но я видела, что он улыбается. – Наверное, когда увидим, тогда иподходящее имя само придёт на ум...

- Музыкальное... Гитаристом будет, как Вы. Или гитаристкой.

- Посмотрим... Как сам решит. Или сама, - он задумался и добавил, смеясь: – Мне кажется, одного музыканта в семье предостаточно.


Глава XIII

 

Одиночество.

Никогда не знала, что это такое.

А теперь узнала.

Сидишь в больничном парке на скамейке, и знаешь, что никому нет дела до того, о чём ты думаешь, что творится в твоём сердце.

И тебе кто-то очень, просто до нехватки воздуха, необходим.

Но он не придёт.

Как жаль – я не волк.

Повыть на луну не получится.

А хотелось бы.

- Саша! – услышала я и вздрогнула от неожиданности.

Обернулась.

- Я же говорила тебе ни приходить...

- А я вот... пришёл... это Вам... – он протянул мне свежий букет, пахнущий июнем и солнцем. Я хотела отказаться, но не удержалась. Всё-таки цветы ни в чём не виноваты. Я их люблю.

- Опять будешь извиняться? – вздохнула я.

- Не буду. Просто... хотел порадовать.

- Спасибо. У тебя почти получилось.

- Ну, я пошёл. До свидания, Саша.

Мне почему-то захотелось его удержать. Я даже открыла рот, чтобы сказать: «Постой», но... промолчала.

Мне просто позарез нужно было поговорить. Высказаться до последней капли кому-то. Незнакомому.

Иначе точно – уйду в тайгу.

Высказываться медведям.

Замечала за собой странную особенность – когда хочется плакать, я вместо этого начинаю смеяться. Не всегда, но часто. Ехидничаю сама над собой. Шучу. Словно мне очень, очень весело.

А на самом деле – больно до безумия. Так больно, что хочется рвать и метать. Пока не кончатся силы. И тогда – крепко уснуть. Без сновидений. А когда проснуться – увидеть над собой солнце и снова стать счастливой.

*    *    *

- Ты снова здесь?

- Снова.

- И снова с цветами?

- Ага.

- Ты теперь каждый день будешь ходить?

- Каждый день.

- Настырный.

- Не то слово.

- Влюбился? – криво усмехнулась я.

- Нет.

- Тогда какой смысл ходить?

- Радовать Вас.

- Зачем?

- Чтобы видеть Вашу улыбку.

- И сдалась тебе моя улыбка?

Он посмотрел на меня и ничего не сказал.

*    *    *

- Ты уже неделю приходишь, не скрывая своё лицо, Принц-Кавалер, - сказала я, принимая очередной букет.

- Теперь нет смысла прятаться.

- А сразу нельзя было так? Чтобы не калечить мне душу? – не выдержала я.

- Сразу... Вы не взяли бы.

- Хватит выкать! – рявкнула я. – Строишь из себя Средневекового рыцаря!.. Такого романтичного! идеального! тошнит от твоей дурацкой напыщенности! Все вы пытаетесь выглядеть Принцами, чтобы мы таяли и тащились от вас, а потом... потом бросаете ко всем чертям, как ненужную игрушку... ненавижу...

И тут случилось то, чего я так боялась.

Я разрыдалась.

В голос.

Прямо перед ним.

Да.

Рано или поздно это должно было случиться.

Я уже неделю держала в себе.

А когда видела этого... принца «настоящего»... всё внутри переворачивалось от злости... раздражения... и обиды...

Почему он?

Почему не Руслан?

Почему не Руслан приходит в больничный парк с цветами и зовёт меня на «Вы»?

Почему не Руслан хочет, чтобы я улыбалась?

Почему не Руслан пытается делать меня счастливее?

Почему я до дрожи люблю Руслана?

Почему?..

Убежать бы, убежать, куда глаза глядят, только бы он не видел моих слёз...

Но я была словно прикована к скамейке. Не могла найти сил встать.

А он... он вдруг сел рядом и, запинаясь, начал нести какую-то чушь, вроде: «он Вас не стоит, на Земле семь миллиардов человек...»

Я плакала, чувствуя горячие слёзы на щеках, и мне – странно! – становилось намного легче. То ли от рыданий, то ли... то ли от этой жуткой ерунды, срывавшейся с его уст.


Глава XIV

 

- Лиза, не забывай – трансляция по всей стране и даже зарубежью! Тебя увидят миллионы зрителей! Мы на тебя надеемся! Слышишь? Не подведи! Ты должна быть первой!

- Да ясно всё, Игорь Борисович...

- Что тебе ясно? – продюсер сокрушённо всплеснул руками и исчез в неизвестном направлении.

Я была за кулисами. Меня окружали парни и девушки, приехавшие, видно, со всей России. И не только... Кто-то собирался в небольшие компании и, хихикая, секретничал – не впервые здесь, поняла я. Кто-то пытался репетировать. Кто-то, как я, в одиночестве сидел на скамьях и ничего не делал.

Плохо, что руководителей сюда не пустили. Очень плохо. Я не могу перед выходом на сцену не встретиться взглядом с Матвеем Егоровичем. Не могу! Мне обязательно нужно, чтобы он кивнул мне. И без слов сказал, что я справлюсь. Что всё будет хорошо.

Свой телефон отдала Матвею Егоровичу. Так что не было ни малейшей возможности позвонить ему и домой.

На душе теперь обосновался не просто камень. Глыба.

Зато продюсеров пустили. Радость какая.

Игорь Борисович носился туда-сюда, а толку...

- Лиза, что ты сидишь? – в очередной раз возник рядом он. – Что ты сидишь, объясни мне?

«А что мне, вместе с Вами бегать, что ли?» - чуть не съязвила я. Но опять сдержалась.

- Репетируй, Лиза, репетируй! Повторенье – мать ученья! Ты ж забудешь всё!

- Не каркайте, - тихо сказала я, вытаскивая из чехла гитару.

- Я не каркаю! Что я, первый год работаю? Знаем мы...

Я вздохнула, посмотрев ему вслед.

Прижалась щекой к грифу гитары.

- Ты меня не подведёшь... я знаю...

Тронула струны, повторила начало мелодии.

В памяти всплыли отрывки речей преподавателей и матёрых музыкантов на семинарах.

«Что, зря ехала сюда? Зря две недели ходила на мастер-классы? Покажи, покажи, на что ты способна! - сказала я себе, вытесняя отчаянное желание сорваться и сбежать куда подальше. – Не смей подвести Матвея Егоровича...Не смей подвести маму, папу и Мишку...»

Сердце болезненно сжалось. Я опять заиграла – тихо-тихо.

- Лиза! – взревел как ошпаренный Игорь Борисович. – Пойдём, пойдём, пойдём!

- Куда?..

- Пойдём!

Я вышла за ним в полутёмное помещение.

- Скажи мне, ты на сцену собралась с ЭТИМ? – он ткнул пальцем в мою любимую гитару.

- Да будет Вам известно, это мой инструмент, - с вызовом ответила я.

- Лизаааааа! – взвыл Игорь Борисович. – Ты у других участников гитары видела? А? Видела?

- Какое мне дело до гитар других участников?

- А надо было посмотреть! Куда ты собралась с этой развалиной? Сколько ей лет? Она тебя старше! Раритетная вещь, и ничего больше! Место ей в антиквариате! Вот, Лиза, я подсуетился...

Я думала, что сейчас всё-таки сорвусь и выскажу в лицо этому проходимцу всё, что о нём думаю.

- И взял в аренду вот это. Не благодари! – он протянул мне... гитару. Другую.

- Игорь Борисович, я не буду с ней выступать.

- Не будешь? – продюсер вдруг хищно прищурился. – Хорошо. Не выступай. Я исключаю тебя из списка. Мы идём в гостиницу. И вечером едем домой.

- Игорь Борисович!.. – у меня перехватило дыхание, и я не смогла даже найтись, что ответить.

- Игорь Борииисович! – повторил он дурацким голосом. – Неблагодарная девчонка! Я трачу деньги, я наизнанку выворачиваюсь  – всё ради Лизочки, всё для принцессы Варвары Капустиной! Я тащу её за тысячу километров, показываю лучшим музыкантам страны, а она нос воротит! «Не буду, не хочу!» Марш за кулисы, и чтобы ничего подобного я не слышал. Будешь делать, как я скажу. Поняла?

Я взяла гитару, развернулась и молча пошла.

Это ужасно.

Это просто невыносимо - чувствовать себя беспомощной, стоя перед большим ухмыляющимся человеком и зная, что сейчас тебя никто не сможет защитить.

Меня словно окунули в ледяную воду.

Господи, если бы только Матвей Егорович был рядом...


Глава XV

 

Я смотрела, как в летний вечер солнце просачивается сквозь шелестящую листву, рассыпается на сотню тысяч золотистых осколков и ложится под нашими ногами. Я наслаждалась июнем. Наслаждалась ветром, наконец-то выпущенным из оков жаркого дня. «Завтра буду такой же свободной, как он...»

- Санька! – Артём держал в руках венок из пушистых одуванчиков. Целых, пышных, серебристо-седых одуванчиков.

- Как?.. Как ты его сделал?

Он засмеялся и осторожно надел мне венок на голову. Я зажмурилась, боясь дышать.

- Не разлетится, Саш! – улыбнулся Артём. – А если и разлетится... то – на счастье...

- В тёплых ладонях июньского принца спрятаны солнце... и капли дождя[1], - пропела я себе под нос неведомо откуда взявшиеся в моей голове строки.

- Июньский принц?

- Ага... Где-то слышала эту песню... А где?..

- Наверное, сама сочинила, - подмигнул Артём.

- Не... - осторожно, чтобы не стряхнуть с цветов пушинки, помотала головой я. – Её кто-то пел... Даже голос помню... а имя – нет...

- Я люблю июнь...

- Я тоже.

- За солнце.

- За сладкий ветер.

- За нежно-изумрудную листву.

- За тёплый дождь и огроооомную радугу.

- За близкие звёзды.

- И за цветы.

Мы помолчали, глядя на два одиноких облака в бескрайней синеве небес.

- Тём, ты мне как старший брат, - призналась я. – Правда. Повезло твоей сестре.

Мы сели на ближайшую скамейку.

Я закрыла глаза.

Мы долго сидели. Я слушала ветер, который нашёптывал что-то (наверно, о нас) старому дереву. И почти забыла о том, что сейчас сказала, когда рядом, чуть дрогнув, прозвучал голос Артёма:

- Я не смог её уберечь...

Я испуганно посмотрела на Тёму. Его лицо продолжало оставаться спокойным, только часто-часто ходили желваки на скулах.

Он только раз говорил про свою сестру.

Что на фотографии в газете я была похожа на неё.

И больше ничего за две недели он о ней не упоминал...

- Её звали Кассандрой. Её не стало год назад.

Артём шумно вздохнул, как будто ему не хватало воздуха.

- Это Каськины цветы я приносил тебе...

Я непонимающе воззрилась на него.

- Она больше всего на свете любила сад. Она посвящала ему всю свою жизнь. Она растила цветы, и заботилась о них, как о детях... А... когда Кася умерла... они остались жить. Они продолжали цвести. Без неё... Словно в них... сохранилась частица Каськиной души... И я стал ухаживать... читал о них в Интернете, в книгах... ведь у меня больше ничего не осталось на память от неё... кроме цветов и фотографий...

Мне в лицо дохнул благоухающий июньский ветер и, всколыхнув волосы, поднял ввысь крохотные парашютики. Я смотрела на них, и мне казалось – снежинки... снежинки... в июне...

- Ты правда очень на неё похожа, - помолчав, сказал он.

- Я думаю... цветы... это самое лучшее, что ты можешь сделать для неё... теперь... – сказала я и прикоснулась к его руке. – Можно... я буду твоей младшей сестрёнкой?..

Ветер налетел сзади, и целый вихрь пушинок обрушился на Артёма.

- Ты и есть моя младшая сестрёнка, - смешливые искорки сверкнули в его золотисто-карих глазах.

А я подумала, глядя на одуванчиковые зонтики, спрятавшиеся в светло-русой чёлке: может, этот тёплый свободный ветер – и есть Кася?


Глава XVI

 

- Лиза, сними эту брошку, она на твоём платье ни к селу, ни к городу! – прошипел Игорь Борисович.

Всё.

Лишил последнего.

Последнего, что может принести удачу.

Как выйти на сцену, как играть, как петь – я абсолютно потеряла представление.

Руки тряслись, мысли путались.

Усилием воли я заставила себя успокоиться.

В конце концов, не первый год моего знакомства с Музыкой.

Не в первый раз вижу гитару.

Должна справиться.

Обязана.

Хотя бы ради моей родной гитары, части меня, оставшейся одиноко стоять у стены.

И ради Матвея Егоровича.

Я посмотрела на Игоря Борисовича, этого самозванца, вытиравшего пот со лба и довольно ухмылявшегося. Брезгливо отвела взгляд.

И из глубины сознания услышала Мишкины слова: «Он не понравился мне, Варя...»

- Кто Лисандра Рейн? – за кулисы заглянула тётка с высокой причёской и неприятным визгливым голосом.

- Я, - тихо ответила я.

- Через пять минут Ваш выход, - бросила она и скрылась.

Сердце всё же подскочило к горлу. Я медленно встала и накинула на себя ремень чёрно-белой гитары.

Да, самая современная, самая удобная, самая красивая, обладающая прекрасным звучанием. Мечта любого гитариста. Но не моя.

Знаю, скажете – глупая; ей представилась возможность сыграть на настоящей, великолепной и стоящей огромных денег гитаре, такой шанс может быть далеко не у каждого, а она!..

А я отвечу – вы любите своего друга? Самого первого, самого преданного, которому вы верите, которого понимаете с полуслова? При этом у него нет никаких богатств, он не знаменит, не имеет модельную внешность, но всегда с вами и необходим вам как солнечный свет, вода, воздух... А вы хотели бы променять его на человека, которого все без исключения считают лучшим во Вселенной? Хотели бы?..

- Рейн, Ваш выход!

- Вперёд, Лиза, и попробуй только подведи! – Игорь Борисович смотрел мне в спину горящими глазами.

- Попробую! – отозвалась я, схватила со стола голубую бабочку, вновь прицепила её к платью и, пока «продюсер» не успел опомниться, поднялась на сцену.

Огромнейший зал. Сотни пар испытующих глаз. Гвалт аплодисментов. И тишина. Ожидание.

Я поправила рукой микрофон и произнесла, стараясь, чтобы голос не дрожал:

- Добрый день. Меня зовут Лисандра Рейн. Я исполню для Вас три авторских песни.

Я нервно улыбнулась и заиграла.

Уже на четвёртом аккорде пальцы меня не слушались.

Я охрипла.

Я пыталась вспомнить уроки Матвея Егоровича, мастер-классы, которые прошла совсем недавно... куда исчезло всё, что, казалось бы, я знаю наизусть? куда?..

С горем пополам я закончила первую песню, и начала следующую.

Все смеялись надо мной.

Я это чувствовала.

Видела.

Слышала.

И боялась поймать в зрительном зале взгляд Матвея Егоровича.

Лицо полыхало огнём.

А потом я представила, что мой позор увидит вся страна. И зарубежье тоже.

Сердце мучительно сжалось, я опять сбилась.

Коснулась чужих непокорных струн.

И вспомнила про Игоря Борисовича.

Стало просто нестерпимо горячо. И больно.

Больше о выступлении я не думала.

Я играла. И пела. Пела отчаянно, голос рвался из груди вместе с той обидой... и одиночеством... которым я живу... месяц? да нет, больше...

Я пела и высказывалась сотням незнакомых людей. Незнакомым рассказать всё проще. До них, когда даже не знаешь имён, докричаться легче, чем до близких людей. Особенно в пути. Или, как неожиданно я открыла в тот день, на сцене...

Я впервые в жизни не заметила, когда закончила петь, сыграв последний аккорд. И вздрогнула, услышав аплодисменты. И только тогда очнулась.

Кажется, кто-то крикнул «Браво!»... или мне послышалось?..

Неловко поклонившись и пробормотав в микрофон слова благодарности, я побрела, шатнувшись, за кулисы.

Игорь Борисович набросился на меня, но я его не слышала.

- Лиза, что это было?.. Где то, чему тебя учили две недели?! – донеслось до меня, а я шла к выходу.

Какая-то девушка вдруг окликнула.

- Лисандра?

Я кивнула.

- Марина Ботова, - представилась она и сказала: - Слушай... я видела... ты же эту гитару только-только, перед выступлением в руки взяла?

Я опять кивнула.

- Я бы так не смогла, - призналась Марина. – Я бы не смогла выйти и сыграть на новом инструменте, как это сделала ты.

- Спасибо... – пробормотала я.

Когда я вышла в коридор, как раз объявили перерыв. Люди из зрительного зала потянулись в буфет. Игорь Борисович пронёсся мимо, бросив на меня испепеляющий взгляд, и растворился в толпе.

- Варя!

Я увидела Матвея Егоровича. Он пробирался ко мне через шумных и бесконечно движущихся зрителей.

Когда он подошёл, я шагнула к нему и... обняла.

- Варька, какая же ты молодец... – говорил учитель. – Слышишь? Молодец! Молодец!.. Всё хорошо ведь, что ты... Варь...

Я не плакала. Потому что не было слёз.

Просто стояла, обняв его и зажмурившись. Стало немного теплее. Но сердце по-прежнему стучало глухо. И отчаянно.


Глава XVII

 

- Мне кажется, я миллион лет не была дома, - сказала я маме, упав на кровать и с наслаждением потянувшись на родном одеяле. – Обои мои любимые с розочками... торшерчик мой оранжевый... пушистый мой ковричек... как я скучала...

- Что же будет, когда ты замуж выйдешь, Сашка? – засмеялась она, стоя в дверях комнаты.

- Замуж... – я улыбнулась. – Нет, не пойду замуж. У меня есть старший брат. Это гораздо лучше.

- Очень интересно, - протянула мама. – У меня появился сын?

- Ага. Он кадет и любит цветы.

- Оригинальное сочетание. Познакомишь?

- Познакомлю... в выходные, - пообещала я.

Мой телефон зажужжал.

«Встретимся, птица вольная? Брат»

«В 17.00, на детской площадке возле нашего дома. Адрес я говорила вчера, помнишь? J»

«Помню. J На качелях будем качаться?»

«Ещё бы. И куличики печь в песочнице J Ты забыл? Я ж сестрёнка твоя младшая...»

 

Артём пришёл без пяти минут пять. Я помахала ему с балкона и побежала в прихожую, схватив с тумбочки телефон. Он зажужжал в моей ладони.

«Ну, я же тебе помахала!» - улыбаясь, подумала я, надевая на правую ногу кроссовку. Не глядя на дисплей, нажала кнопку «ответить» и плечом прижала трубку к уху, зашнуровывая ботинок.

- Иду я, идууууууу!..

В трубке стояла странная тишина.

- Алло? – переспросила я.

- Саша... – сказали вдруг, и меня бросило в жар.

Я прислонилась спиной к стене.

- Саша, ты слышишь? Это я! Я! Санни?

- Я слышу, - наконец, сипло сказала я. – Зачем ты звонишь?

- Санни, солнышко моё, я всё тебе объясню! Жду тебя завтра, в час, в Парке Нашей Первой Встречи!

Руслан нажал «отбой». Чтобы я не смогла возразить.

А я ещё долго стояла, прижавшись спиной к стене. У меня несколько раз начинал жужжать телефон. Я знала – звонит Артём. Но не брала трубку.

Сердце колотилось, как бешеное. Всё в голове перемешалось. Я уже забыла его, забыла! Так зачем же он позвонил опять?.. Зачем мне с ним встречаться?.. Что он мне скажет?..

- Саша! Что случилось? – крикнула с кухни мама, тем самым вытащив меня из оцепенения.

- Ничего, мам... – медленно сказала я. – Шнурки перепутались.

Я быстро завязала шнурки на левой кроссовке и, пока мама не успела прийти сюда, выскочила из квартиры.

Как только я открыла подъездную дверь, Артём бросился ко мне.

- Сашка, куда ты пропала? Я тебе звоню-звоню, я думал, что-то случилось...

- Привет, - я заставила себя улыбнуться. – А... вот... телефон дома забыла. Когда спохватилась, уже на лифте доехала до первого этажа... его заняли, и... пришлось пешком на девятый этаж.

- Сумасшедшая! – Артём покачал головой. – С такой травмой и – пешком на девятый?

- Физкультура в умеренных порциях никому ещё не навредила, Тём... пойдём уже на качели, что ли...


Глава XVIII

 

За окном машины был родной парк. Мы стояли на светофоре, и странная тишина висела в воздухе. Папа-то часто молчит, когда за рулём. Но мама? Мишка? Они – почему?

Мне тоже неловко было начать говорить.

Самое главное – я не понимала причину. Струны внутри натянулись ещё сильнее, особенно тогда, когда я подумала – а вдруг это из-за меня? Из-за моего второго места? Вдруг они хотели первое? А я, такая сякая, не оправдала надежд?..

Когда мы уже подъезжали к дому, Мишка вдруг сказал:

- Варя, ты только не волнуйся, хорошо...

Мама обернулась со своего переднего сидения, и в её взгляде, обращённом к Мише, отразился испуг. Но брат продолжил:

- Тебя кое-кто ждёт. Дома.

Теперь я уже не на шутку испугалась. Кто может ждать меня дома?! И почему, почему все – Миша, папа, мама – так себя ведут? Я никогда не видела их... такими... Что произошло за время моего отсутствия?..

До квартиры мы вновь поднимались в молчании. У меня перехватывало дыхание. Я абсолютно потерялась во времени и пространстве. Я не узнавала родных и с каким-то подсознательным ужасом ожидала встречи с таинственным «кое-кем».

Мама открыла дверь ключами и подтолкнула меня внутрь первой. Я проглотила комок в горле и шагнула.

Я ожидала чего угодно, но не того, что случилось на самом деле.

Из кухни вышла женщина. Светловолосая, зеленоглазая, высокая.

Как две капли воды похожая на меня.

Я замерла. Она тоже.

За моей спиной вошли родители и Мишка.

А ни я, ни она не могли пошевелиться. Просто стояли и смотрели друг на друга.

Мне казалось, прошла целая вечность прежде, чем у неё вырвался возглас, и она закрыла лицо руками. В следующее мгновение она рывком бросилась ко мне и остановилась совсем близко. По её щекам быстро-быстро побежали слёзы.

- Варя... Варенька... – прошептала она. – Доченька... здравствуй...

Она шагнула ко мне и крепко обняла, целуя мою голову.

- Варя, прости меня... Прости... прости... девочка моя...

Она целовала меня и, задыхаясь, повторяла одно только слово - «прости».

А я вдруг резко отпрянула и села в кресло у стены. В ушах звенело. В груди всё горело. Я пыталась собраться с мыслями.

Я подняла на неё глаза, а она вдруг упала на колени и, схватив мою руку мокрыми дрожащими ладонями, горячо заговорила:

- Варенька, теперь всё будет по-другому, слышишь? Я больше никогда тебя не брошу! Я буду с тобой, рядом, милая моя! У нас всё будет хорошо! Мы уедем жить в Питер! У тебя есть папа, сестрёнка и братик! Доченька, мы будем самой крепкой семьёй, я...

- Что? – сказала я, и струны вдруг с обжигающей болью оборвались. – Что ты сказала, мама? Никогда не бросишь? А где ты была четырнадцать с половиной лет? Где? Гуляла? Устраивала личную жизнь? А теперь? Всё, надоело? Ах да, ты вспомнила, у тебя же где-то в далёкой Тмутаракани есть дочь, ошибка молодости... Или не ошибка? А, ты увидела меня по телевизору и подумала – не искупаться ли мне в лучах славы моей дорогой доченьки? Авось, лакомый кусочек и мне перепадёт... Не выйдет, мама! Т  ы приехала, когда тебе заблагорассудилось, когда я, видно, стала тебе нужна... А где ты была, когда была нужна мне?!

Она смотрела на меня со страхом и горечью, а я уже не могла остановиться, боль разрывала мне сердце:

- Я не кукла, которую можно бросать и забирать, когда тебе захочется, понимаешь?! Я живая! Я – живая! Но ты не желаешь слышать и знать это... ты никогда не желала! Так зачем ты приехала сюда? Зачем, объясни, мама?!

- Варя! – окликнул меня отец, в чьей семье я росла. – Не смей...

- Что, папа? Что? Я как была приёмышем, так и осталась – для вас для всех! У вас всегда была своя семья, а я – сама по себе! Я никого не хочу видеть... никого!..  Теперь у меня больше нет дома!

Я бежала по ступенькам, не замечая под собой ног, и в ушах стоял собственный крик, а эхо подъезда отзывалось Мишкиным голосом:

- Варя, вернись!!!

Я мчалась, петляла дворами, даже не думая о том, куда и зачем...

Я не заметила, как оказалась у старой заброшенной школы. Я пробиралась сквозь колючие кусты заросшего сада, ветки били меня по лицу, хлестали по ногам, но я бежала и бежала, пока колени не подкосились, и я не упала прямо в мягкие лопухи.

Вот тогда-то я и разрыдалась.

Впервые за долгое, долгое время.

Так, как обычно плачут дети.

Горько.

Надрывно.

Безутешно.

*    *    *

Слёзы кончаются. Рано или поздно.

Когда сил плакать уже не осталось, я лежала в прогретых солнцем лопухах и смотрела не небо сквозь переплетённые ветви.

Внутри было пусто.

Я знала – здесь меня никто не догадается искать.

И вспоминала тот день, после которого до сегодняшнего момента больше не проронила ни слезы.

Мне было десять. Или одиннадцать, точно не помню. Я вышла на сцену, выступая на областном концерте, и забыла всё – от начала до конца. Прямо из зала убежала, как мне казалось, далеко-далеко. В пустой гардероб. Забилась под чью-то шубу. И плакала, плакала, плакала...

Но меня нашёл Мишка.

Мы сидели, обнявшись, и он говорил, говорил, говорил... говорил о том, что всегда будет меня любить, и мама с папой тоже. Что им неважно, кто я для других, им важно – я их сестра и дочь. И для них я всегда буду самой лучшей.

Я смотрела сквозь слёзы в его глаза. И верила ему. Верила.

А потом пришёл Матвей Егорович. Он тоже сел рядом, улыбнулся и сказал:

- Варька, знаешь, сколько ещё у тебя будет промахов и неудач? Не стоят они твоих слёз. В жизни случаются вещи куда более страшные и горькие... Выше нос. Не получилось сейчас – получится в другой раз. Мы ведь играем и поём не ради побед... ради Музыки.

Да. Мир иногда может рухнуть. И вот это по-настоящему страшно.

У меня рухнул.

Меня унизил продюсер.

Моя мать вернулась спустя четырнадцать с половиной лет и собралась, не спрашивая о моих чувствах и желаниях, увезти в другой город за много километров отсюда.

Мои родители, которых я привыкла считать родителями, и мой брат, видно, совсем даже не против. Наоборот, они будут рады избавиться от приёмыша, который мешал им жить своей жизнью.

Мой учитель, в чём я его, конечно, не вправе обвинять, скоро станет отцом, и забудет обо мне.

А ещё... я почти перестала получать радость от Музыки.

И давно её не писала.

Я потеряла себя.


Глава XIX

 

Он видел, что со мной что-то не так.

Конечно. В другое время я бы визжала от восторга и запрокидывала голову, глядя, как быстро-быстро мелькают небо, солнце, деревья.

Но я молчала. Даже забыла улыбаться.

Старший Брат раскачивал мои качели. Он ничего не спрашивал, не желая лезть в душу, но я видела в его золотисто-карих глазах тревогу, которую он так безуспешно пытался скрыть.

И продолжала молчать.

Потому что не могла, не могла ему рассказать.

Чего-то боялась.

Боялась, что не поймёт?..

Вовсе нет... другого...

- Я сегодня ходил по Каськиному саду... – заговорил вдруг Артём. – И увидел одно растение... Я даже не сразу понял, что это... куст как куст... но потом вспомнил. Кася принесла его в маленьком горшочке и сказала, что еле сумела отыскать. Она о нём всегда мечтала. Знаешь, так заботилась о нём... как о самом сокровенном и главном, что только было в её жизни... Кася надеялась, что скоро он зацветёт...

- И... нет?.. – спросила я.

- Нет. Ни позапрошлым летом, когда он только-только появился в саду, ни прошлым. Ни сейчас... У Каси в телефоне и в компьютере стояли обои с этими цветами. Она о них много читала. Клеродендрум угандийский...

- Название!.. – фыркнула я.

- Вот, смотри, - Артём протянул мне свой телефон.

Сначала я подумала, что он нажал куда-то не туда и показывает мне вместо цветка бабочку. Но, присмотревшись, поняла, что это и есть цветок! Ярко-синий. Синий-синий, как небо над нашими головами, как... сердце опять болезненно сжалось, и я попыталась хоть на время отогнать эти мысли.

- Он похож на бабочку, - сказала я. – Красивый.

- Да. Потому-то Каська так его любила... А вот... – он провёл пальцем по дисплею, и я увидела девушку, безумно похожую на Артёма. – Вот это она...

Я никогда не видела настолько открытой, жизнерадостной и счастливой улыбки. Глаза Каси были такими же золотисто-карими, как у брата, только ещё озорнее и смешливее. Ветер шаловливо растрепал длинные русые волосы. Она сидела на корточках в пёстром густом ковре самых разных и невообразимых цветов. В жёлтых резиновых перчатках она держала высокое растение с причудливыми листьями.

И, правда, я неуловимо была на неё похожа.

- Кассандра... – тихо сказала я. – А я Александра. Значит, её тоже можно было называть Сашкой?

Артём кивнул.

- Помнишь, на записках к твоим букетам я писал – Санни?.. Иногда я так называл Касю... потому что она была похожа на Солнце. Как и ты...

- Называй меня просто Сашей... – вздохнула я.


Глава XX

 

Мама родила меня, когда ей только-только исполнилось шестнадцать. Догадавшись о беременности, она сразу пошла к врачу, но аборт делать было уже поздно.

Она хотела отказаться от меня при рождении, но родители (мои бабушка с дедом) и брат убедили её этого не делать.

Бабушка взяла все заботы на себя, маму же заставила продолжить учёбу. Поначалу она в перерыве между уроками тоже кормила меня, пеленала, играла, даже сама купала. Но потом стала прогуливать школу и целыми днями где-то пропадать.

Однажды бабушка, вернувшись после прогулки с шестимесячной мной, обнаружила записку: «Я не могу больше жить в этом городе. Мы вместе начнём новую жизнь. Я люблю его – и точка. Лиза»

Она уехала в неизвестном направлении с парнем старше себя.

Бабушка плакала, они с дедушкой даже подавали в розыск. Месяца через два от мамы пришла телеграмма. Она писала, что у неё всё хорошо, и просила не искать. Обо мне не было ни слова. Правда, она прислала деньги. В размере двухсот рублей.

И окончательно пропала.

Бабушка и дедушка к тому времени были уже не самыми молодыми людьми. Им тяжело было растить и ставить меня на ноги.

И тогда их сын, посоветовавшись с женой, решил взять племянницу в свою семью, несмотря на то, что у них был трёхлетний ребёнок и не самое лёгкое финансовое положение.

Так я и стала жить с дядей Димой, тётей Дашей и двоюродным братом Мишкой.

От меня никогда не держали в тайне имя моей настоящей матери. Папа надеялся, что скоро она одумается и вернётся. Мне показывали фотографии и много рассказывали о ней. Всегда только хорошее.

Я рисовала мамины портреты и ждала её.

Всю сознательную жизнь ждала.

Думаете, почему у меня такой псевдоним – Лисандра Рейн? Лиза – мамино имя. Вторая часть – Сандра – произошла от имени моего отца. Ни папа, ни бабушка с дедушкой никогда его не видели. Да и был ли он действительно Сашей?.. Однако мама в моём свидетельстве о рождении всё же указала отчество Александровна. А в графе «отец» стоит прочерк.

О папе я тоже втайне мечтала. Чтобы он, не тот парень, который увёз куда-то маму, а именно он появился однажды на пороге вместе с мамой...

Я не упомянула, откуда взялась фамилия – Рейн. Как известно, rainпо-английски «дождь». А у папы была такая фотография, где мама ещё маленькая, тоненькая, восьмилетняя девчонка с косичками и в цветном платьишке. Она прыгает по лужам под летним дождём. Так я полюбила этот снимок, что вытащила его из альбома и стала всюду носить с собой.

- Лиза с детства любила дожди, - рассказывал папа. – С неба ещё только падали первые капли, а она уже бросала все дела, одевалась и пулей бежала во двор. Могла часами скакать под проливным дождём. Знаешь, как ей от бабушки доставалось? Она ей – «Простынешь, Лиза! Быстро домой!», а твоя мама – «Ни за что!», хохочет и знай себе прыгает по лужам... Вымокала насквозь, так что зуб на зуб не попадал, но – странное дело! – никогда не простывала.

На одиннадцатый день рождения, когда я задувала свечи на большом торте, в сердце вдруг поселилась такая мечта... Выступая на сцене, однажды увидеть в зрительном зале маму... Я закончу петь, а она не выдержит и побежит прямо к сцене... я брошусь ей навстречу, обниму и скажу, что люблю её, и больше никогда никуда не отпущу...

Каждый раз, выходя на сцену, я искала маму глазами. На любой концерт, конкурс, фестиваль я шла или ехала с надеждой, что вот на этот раз точно, точно сбудется...

Сбылось. Тогда, когда я перестала в это верить.И не так, как я хотела.

Солнце уже клонилось к закату. Я заставила себя встать. Осмотрелась вокруг. Как же всё изменилось здесь... когда-то мы с Мишкой ходили в эту школу. Несколько лет назад её закрыли на ремонт. Да так и бросили.

Она стояла – громоздкая и мрачная... лучи закатного солнца равнодушно скользили по ветхой крыше и разбитым стёклам, только подчёркивая её уродство. Холодом и одиночеством веяло от грязных облупленных стен. Она потерялась в одичавшем, отвыкшем от людской заботы саду. И из последних сил цеплялась за жизнь, которая была хоть как-то похожа на прежнюю... Над нею кружились птицы. Приглушённо ворковали голуби, где-то высоко  пронзительно кричали стрижи. Как одинокая старушка, школа смотрела подслеповатыми окнами глаз на город, живущий своей привычной шумной жизнью, когда-то знакомой и ей. Она тосковала без весёлых детских криков, без строгих голосов учителей, без шороха мела по школьным доскам. И никому до этого не было дела.

А сколько уюта было в этой, хотя и старой, школе? Сколько счастливых мгновений детства она нам подарила?

И это называется – благодарность...

Я поёжилась – не то от вечернего холода, не то от внутреннего страха... страха того, что в чём-то с этой школой мы были похожи...

*   *   *

В тот же вечер я оказалась в другом дворе, воспоминания о котором бережно хранила в сердце.

Мы с Мишкой бывали тут не раз. Здесь жили наши друзья – близнецы Сима и Сёма. Симка была жгучей брюнеткой с изумрудно-зелёными глазами, как у кошки, а Сёмка – тёмноволосым мальчишкой  со спокойным взглядом серо-зелёных глаз. Не знаю, может, цвет их был и одинаков, просто Серафима всегда отличалась от брата энергичным, взрывным, непоседливым темпераментом, потому и светилась изнутри таким ярким светом.

Они были ровесниками Миши, но я, несмотря на свой младший возраст, сразу стала для них своей. Сколько всего было пережито вместе... Помню, как вчера, все наши приключения – бег по крышам, ловля рыбы в пруду соседнего парка, изучение окрестных гаражей, кормление бездомных кошек, собак и голубей округи, всевозможные игры...

Как жаль, что близнецы уехали. Навсегда.

Мы клялись тогда в вечной дружбе.

И на протяжении нескольких лет оживлённо переписывались и созванивались...

А теперь начали друг друга забывать.

Как и мы с Мишкой.

Как и мы с мамой и папой...

Как же хорошо, что качели всё те же. Что они так же скрипят. Что по-прежнему захватывает дух...

Я летала и видела, как надо мной простиралось бескрайнее тёмное небо, а на нём уже зажглась первая звезда. Она мерцала, словно оглядываясь в поисках своих подруг. Вот, вот – они появляются, но почему-то все – далеко от неё. Я искала знакомые созвездия (Сёмка увлекался астрономией и рассказывал нам про Медведиц и Гончих Псов...), но не находила. Или просто не могла вспомнить... Давно я не смотрела на звёздное небо. Наверное, зря...

Из открытого на первом этаже окна был слышен детский плач. У меня по спине пробегали мурашки. Визгливое поскрипывание старых качелей переставало казаться Музыкой в дуэте с несчастными криками ребёнка. Он то замолкал, то вновь начинал плакать.

Мне было не по себе. Я сердилась на непутёвых родителей, которые не могли толком успокоить сына или дочь. И думала, что тоже сейчас разревусь. Снова.

Я спрыгнула с качелей и направилась к соседнему двору.

Уже совсем стемнело. Стало холодно и... страшно. Наверное, полночь.

Я остановилась возле заржавевшего турника и прислушалась. Мне почему-то показалось, что ребёнок плакал вовсе не в доме. А где-то здесь. На улице. Снаружи.

Чуть помедлив, я пошла на звук. Спустя минуту я поняла, что не ошиблась. Плач доносился из подворотни.

Я осторожно шагнула в её полумрак. Здесь было сыро. Тускло светила лампочка. И крохотная фигуркастояла, сжавшись в комочек и прислонившись к стенке.

Я подошла ближе.

- Эй! – мой голос отозвался эхом. – Ты чего?

Ребёнок судорожно всхлипнул. Я увидела мокрое от слёз личико.

- Я з...з...заблудилась...

Я подошла к девочке. Ей было лет пять, не больше. Тоненькая, напуганная, она смотрела на меня снизу вверх.

- Что же ты делала так поздно на улице? – растерянно спросила я, присаживаясь рядом с ней на корточки.

Она была одета аккуратно. Футболочка, бриджи (кажется, джинсовые), босоножки с ягодками, которые я сумела разглядеть в темноте. Значит, из благополучной семьи...

Малышка дрожала от холода и едва могла говорить. Я сняла с себя худи и накинула ей на плечи. Она достала до земли.

В голове лихорадочно мелькали мысли – что делать? куда бежать?

- Пойдём, сядем на лавочку? – предложила я.

Она кивнула. Я взяла её за ручку («Придерживай кофту!») и вывела из подворотни.

Мы сели. Девочка прижалась ко мне. Я обняла её. Сердце стучало в груди. Позвонить по домофону в какую-нибудь квартиру в этом близлежащем доме?.. Нет, не пойдёт. Нас никто не пустит в первом часу ночи.

- Где ты живёшь? – спросила я, проведя трясущейся ладонью по волосам крохи.

- Я н...н...не знаю, - прошептала она.

- Далеко?

Она пожала плечиками.

- Как ты потерялась?

- М...м...мы гуляли...

- С кем? С мамой?

- Д-да... Мама х-х-хотела купить м-м-мне б-б-булочку... ск-к-казала никуда не уходить... а я п-п-пошла смотреть собачку...

Малышка снова расплакалась.

Вокруг не было ни души. В редких окнах горел свет. Июньская ночь была на редкость холодной. Я быстро продрогла в одном тоненьком топе. Было жутко сидеть на скамейке в пустынном дворе, да ещё и с маленьким плачущим потерявшимся ребёнком...

Озарение пришло.

«Телефон!»

Как же я обрадовалась этой мысли! Но в следующую секунду по спине пробежал холодок – я забыла его зарядить.

Я вытащила мобильный влажными руками из кармана джинсов и нажала на кнопку. Дисплей ярко освятил моё лицо, заставив поначалу зажмуриться.

Заряда мало, но он пока ещё есть. А ещё есть тридцать четыре пропущенных вызова и девять смс-ок.

Времени на раздумья было мало. Кому позвонить? Может, стоило побороть свою гордость и позвонить домой? Спросить совета? Попросить, чтобы приехали? Чтобы помогли?..

Но вместо этого я набрала «02*» и нажала кнопку «вызов»

- Дежурная часть, - сказал женский голос.

- З-здравствуйте, - заикаясь, проговорила я. – Я тут нашла на улице девочку... она потерялась...

- Ваш адрес?

Я назвала.

Нажав «отбой», я сказала малышке:

- Всё будет хорошо! Сейчас приедет дядя милиционер и отвезёт тебя к маме...

- А ты? Ты поедешь? – спросила она.

- Маленькая, я не могу... – видя, что девочкины глаза вновь наполняются слезами, я горячо сказала: - Не бойся, дядя хороший!

- Я не поедуууууу... не поеду... – она обхватила меня ручонками.

- Тихо, тихо, тихо... – прошептала я. – Как тебя зовут?

- Тоня, - всхлипывая, пробормотала она.

- Тонечка, дядя знает, где живёт твоя мама... совсем скоро ты будешь дома, слышишь? Не плачь, Тоня...

Я обнимала её и гладила по мокрой горячей спинке.

Машина с мигалкой остановилась рядом. Оттуда вышло двое милиционеров (точнее, полицейских) и направились к нам.

- Сержант Смирнов, - сказал высокий, подтянутый мужчина, отдав честь. – Что случилось?

- Я обнаружила вон в той подворотне ребёнка... она потерялась...

Когда человек в форме протянул руки к Тонечке, она тонко-тонко заскулила и прижалась к моей груди.

- Я боюсь, я боюсь, я не пойду... – повторяла девочка и тряслась всем телом, как осиновый листочек.

Я беспомощно посмотрела на милиционера.

- Она никуда не хочет без меня ехать...

- Ну что... Тогда и Вы садитесь в машину тоже...

В детской комнате было пусто. Мы сели на диван, и Тоня сразу уснула, положив светленькую головку мне на коленки.

Меня тоже начало клонить в сон. Я даже успела задремать, когда вошёл сержант Смирнов.

- Родители нашей Тони нашлись, - сказал он, и я тут же открыла глаза. – Они весь день её искали. Мать гуляла с ней по парку, отвлеклась у прилавка ненадолго, и девочка исчезла. Думали – всё... потеряли ребёнка...

Я смотрела на спящую малышку и думала: Господи, как же хорошо, что я её нашла... страшно представить, что бы могло с ней случиться в эту ночь в тёмной сырой подворотне...

- Теперь твоим родителям будем звонить? – сказал вдруг сержант.

- Что?

- Я вижу, ты тоже потеряшка. Только вот Тоня не по своей воле, а ты по своей...

- Не надо звонить, - мотнула головой я.

- Варвара, тебе нужно объяснять, что такое комендантский час?

- Нет... – сникла я.

- И в чём же дело? Почему ты одна разгуливаешь по чужим дворам?

- Просто... некуда идти... – пробормотала я.

Обрывая наш разговор, в детскую комнату ворвались женщина, мужчина и мальчик лет семи-восьми.

- Тоня!.. – выдохнула женщина.

Малышка сонно открыла глаза и вскрикнула:

- Мама! Мамочка!..

Она вскочила с дивана, путаясь в моей худи, которую я так с неё и не сняла, и бросилась на шею матери. Они вместе плакали, обнимались, целовались, женщина шептала ей:

- Я говорила тебе быть рядом... зачем, зачем ты ушла, Тонечка... солнышко моё...

Отец обнял жену и дочь, закрыв глаза – я видела, что он тоже плачет. Маленький мальчик крепко обхватил за ноги маму.

Мне было сложно сдержать слёзы. В груди вновь всё горело – как несколько часов тому назад.

Семья Тони подошла ко мне, и женщина обняла меня.

- Боже, какое счастье, что Вы её нашли... спасибо Вам... спасибо...

Следом и папа, и даже братик, обняв, благодарили меня.

Я посадила на коленки маленькую, уставшую и счастливую Тонечку и сказала:

- Не теряйся больше! Обещаешь?

- Обещаю! – ответила она и поцеловала меня в щёку, обхватив мою шею тёплыми ручонками. Потом тихо улыбнулась: - Не плакай...

*   *   *

- Андрей Тимофеевич, не надо!

Сержант устало посмотрел на меня, держа руку на телефонной трубке.

- Тебя совсем не тревожит, что твои родители сейчас, вероятно, так же как Тонины,  бегают по городу и не знают, что подумать и где тебя искать? Тебе их не жаль?

- Я сейчас пойду домой... – прошептала я. – Пожалуйста, не звоните, Андрей Тимофеевич...

- Куда ты пойдёшь в третьем часу?

Я промолчала, глядя в пол.

- Когда вы уже начнёте взрослеть и понимать, что творите...

- Я впервые убежала из дома...

- Твоим родным от этого не легче.

- Если Вы позвоните, им тоже легче не станет, - возразила я.

- Не станет. Но это научит тебя отвечать за свои поступки.

- Жизнь сегодня преподала мне урок... – сказала я.

- Я сам отец троих детей, Варя. И если бы моя дочь ушла из дома...

- Я понимаю, - перебила я. – Но неужели у Вас никогда не бывало таких моментов, когда просто необходимо сбежать от всего мира и попытаться расставить всё по местам?..

Сержант молчал. Долго.

Потом заговорил вновь:

- Знаешь, что я тебе скажу... Убегая от всего мира, мы никогда не думаем о том, что может настать то время, когда его действительно нельзя будет вернуть.

Я только теперь услышала, что за окном идёт дождь. Капли прыгали по карнизу, ветер ударял их о стекло, словно злился, что не может попасть внутрь и хоть немного согреться.

- Сейчас тебя отвезут домой, - сказал Андрей Тимофеевич. – Но запомни: самое дорогое, что у тебя есть – это семья. И ничто никогда её не заменит.


Глава XXI

 

Я пила на кухне чай. Фонарь освещал мокрое от ливня стекло. Вдалеке время от времени слышались раскаты грома.

«А ведь не так давно было совсем ясно и тихо... - подумала я. – Ничто не предвещало бури...»

Телефон опять завибрировал.

«Иди спать уже, Тём...» - набрала я.

«Сашка, всё-таки – что случилось?» - спустя несколько минут написал он.

«Ничего, просто я лежу в кровати, собираюсь уснуть... время-то позднее...»

«Спокойной ночи... добрых снов тебе, Саш»

На душе скребли кошки.

Я так любила эти вечера, в течение которых мы строчили и строчили друг другу смс-ки.

И теперь ненавидела себя за то, что так резко отвечаю человеку, который стал для меня за короткое время родным.

«Влюбчивая ворона», - сказала бы мама, если бы узнала о Руслане и об Артёме.

А я бы возразила.

Чувства к Артёму – совсем иные, нежели к Руслану.

В Руслане я боготворила всё – глаза, взмах бровей, спадающую на лоб тёмную чёлку, улыбку, голос,ямочки на щеках.

А с Артёмом мы были родственными душами. Никогда не знала, что это значит, но с ним – узнала. Ты даже не помнишь точно черт лица. Внешность в нём – не главное. Главное, что такого человека ты понимаешь с полуслова и веришьему безоглядно.

Руслана я боялась отпустить и потерять.

С Артёмом я расставалась легко – просто-напросто осознавая, что он всегда будет рядом.

Руслан ненавидел общаться при помощи смс. Он хотел видеть, слышать, осязать. А не читать «пустой текст».

Артём обожал смс-ки. И я тоже. Переписываясь, я узнавала его ещё больше, чем при встречах с глазу на глаз.

Он удивительный. Он открытый миру. Он излучает свет. Он такой же, какой была его сестра. Я уверена, хоть её и не знала.

- Сашка, - сказала мама, посмотрев на меня поверх очков. Она сидела напротив с ноутбуком. – Ты спать собираешься?

- А ты?

- Ты с больницы только-только выписалась... куда девался твой режим?

Я улыбнулась, пожала плечами.

- Тебя твой Артём обидел? – вдруг спросила она.

Я замотала головой.

- Да вижу, вижу, что он... – заворчала мама. – Негодяй...

- Да никто меня не обижал!.. Просто... объявился один человек... который пропал на долгое время...

- Саша, - она пристально посмотрела на меня. – Ты помнишь о том, что тебе нельзя волноваться? Переживать стрессы и потрясения?

- Помню, помню... нет никаких стрессов, мам... всё в порядке. Я уладила всё.

- Смотри мне... – покачала головой мама и вновь погрузилась в компьютер.

Телефон опять вжикнул.

«Ты, наверное, уже спишь, но... я хотел посоветоваться с тобой. Как ты думаешь, что можно сделать для этого несчастного клеродендрума, чтобы он расцвёл? Все условия есть – я читал... он вообще неприхотливый... что может ему не нравиться? L»

Я подумала и ответила:

«Может быть, нужен особенный случай? Может, он такой же необычный, как и его хозяйка...»

«Кася говорила, что цветы увядают тогда, когда погибает их душа... что, если он умер? И Касина душа исчезла вместе с ним...»

«Даже не думай о таком... Касина душа не может исчезнуть. Она живёт в её цветах. Она живёт в твоём сердце. И, если клеродендрум не расцвёл, то не пришло ещё, значит, его время...»

Я подумала, что завтра я никуда не пойду. Руслан смог забыть обо мне на полтора месяца. Значит, и я смогу. Только теперь уже навсегда.


Глава XXII

 

- Остановите здесь... а то мама подумает... взяли Варю, - сказала я почти как Вася Куролесов в любимом мультике моего детства. – Спасибо...

Я выскочила из машины, накинув капюшон худи на голову, и побежала к подъезду под дождём. Бегом поднялась по лестнице, замёрзшими пальцами нажала на кнопку звонка (ключи, конечно же, забыла...).

Дверь открыла мама. Нет, не родная. Та, которая была вместо неё четырнадцать с половиной лет.

Она была неестественно бледной. Я видела, что ей безумно хочется накричать на меня, а потом обнять, но она не могла.

Я перешагнула через порог. Она медленно отступила назад, не сводя с меня воспалённых уставших глаз.

- Телефон разрядился, - пробормотала я и, сбросив балетки и потупив взгляд, ушла в свою комнату.

Я слышала, что мама постояла в прихожей, а потом так же медленно, чуть шоркая ногами, что раньше за ней не наблюдалось, ушла в спальню.

Я сбросила с себя вымокшие худи, джинсы и топ, натянула домашнюю выцветшую футболку и села с ногами на кровать, подтянув к себе коленки.

За окном грохнул разряд грома, и я вздрогнула. До меня дошло, что папы и Мишки нет дома. Они где-то там, ищут меня по ночному дождливому городу.

А родная мама? Она – где? С ними?.. Или просто не вышла из комнаты...

«Она ведь любила дождь...»

Я легла в постель, с головой укрывшись одеялом. Меня начало трясти. И трясло до тех пор, пока во входной двери не заскрежетал ключ.

Я слышала, как папа и брат тихо разделись, повесили куртки и молча разошлись по квартире.

Я высунула лицо из-под одеяла. Стены и потолок ежесекундно озаряли вспышки молнии. Снаружи всё бурлило и рокотало. Не припомню, чтобы когда-то раньше так бушевала стихия...

Всё внутри сковал детский страх. И вспомнилось вдруг... давно мною забытое...

Когда я была ещё маленькой Варёнкой (так называл меня Мишка), я при первых раскатах ночного грома бежала в комнату брата. Мы вместе забирались под его одеяло, включали фонарик и читали книгу. Точнее, Мишка читал, а я слушала, прислонившись к его плечу. Иногда, если гроза была в ночь на субботу или воскресение, и родителям не нужно было рано идти на работу, мы приходили к ним. Шутили, говорили и смотрели на папином ноутбуке комедии.

Какое это было время... как бы я хотела вернуть его вспять...

Маленькая Варёнка никогда не чувствовала себя приёмышем. У Варёнки была самая лучшая семья на свете – понимающая, крепкая и любящая.

Приёмышем я стала в последнее время. Около года я живу сама по себе.

За стеной мерно жужжал Мишкин компьютер. Я знала, что он не спит. Я знала, что он сидит за столом, глядя в окно. И думает о том же, что и я.

Мишка... он был для меня всем.

У меня никогда не хватит слов, чтобы описать, как сильно я его любила. И как сильно я люблю его сейчас.

Торт, который мы хотели испечь для мамы, но вместо этого испачкали кремом всю кухню. Твой прыжок с пирса, после которого я расплакалась, и ты долго успокаивал меня, уверяя, что с тобой всё хорошо. Наши празднования Нового года, во время которых мы гуляли до утра, загадывали желания, взрывали хлопушки, кидались снежками и дарили друг другу подарки (у меня хранятся все до единого...). Мой необдуманный выбег на проезжую часть, когда ты бросился под машину, чтобы меня спасти, в кровь разбил ноги и вывихнул руку, но говорил, что тебе ни капельки не больно. Наши прогулки, наши игры, наши фильмы, наши книги, наши друзья, наши поездки, наши улыбки... Всё на двоих. Помнишь ли ты, Мишка?..

Всё на двоих. Пока в его жизни не появилась она.

Год назад я вернулась с конкурса, а он ждал меня дома не один.

- Знакомься, Варя, это моя девушка, - гордо сказал брат.

У неё были длинные русые волосы и глаза, которые всегда смеялись.

Да. Наверное, в неё нельзя было не влюбиться.

Она не была первой красавицей Вселенной. Но она умела очаровывать. Не прилагая притом никаких усилий.

Она жила с сердцем нараспашку. Она была искренней во всём. Она была собой.

И Мишка любил её так, как мог любить только он. Навсегда.

Родители не чаяли в ней души. Даже я, как только не ревновала и не злилась, что она отбирает у меня Мишку, становилась безоружной, встретившись с ней взглядом.

Я видела её только три раза. В первый раз – тогда, вернувшись с гастролей. Брат знакомил с ней меня, маму и папу. Во второй раз – они всё-таки вытащили меня погулять с ними, хотя я упиралась и отказывалась, выдумывая тысячу причин. И в третий раз – я возвращалась из школы, а она подъехала на... мотоцикле. Эту встречу я запомнила на всю жизнь. Тонкая, хрупкая, маленькая, в обтягивающем чёрном кожаном костюме, она сидела на своём «железном коне», и лицо её излучало какой-то особенный свет... наверное, он как раз и исходит из сердца. Цветные ленточки переплетались с её русыми волосами, спадающими на плечи из-под шлема. Она предложила подвезти меня до дома, и я, подумав, согласилась.

Её мотоцикл не ехал по земле. Он бесшумно летел по воздуху, и у меня замирало сердце от восторга – это было настоящим чудом. Не знаю, может быть, мне только показалось, может быть, это чудеса техники или вождения... только такого волшебного чувства я не испытывала больше.

Высадив меня возле подъезда и собравшись уезжать, она вдруг сказала, улыбаясь и держа руки в чёрных митенках на руле:

- Береги Мишку... он у тебя замечательный.

Через пару дней я уехала на очередной фестиваль. График там был сумасшедший. Я работала по пятнадцать часов в сутки в течение десяти дней и даже не успевала позвонить домой – сил хватало только для того, чтобы доползти до кровати в гостинице.

И когда, наконец, этот фестиваль закончился, я созвонилась с мамой. И она сказала мне со слезами в голосе ошарашивающую новость. Девять дней назад Мишкина девушка погибла в автокатастрофе. Мотоцикл влетел под КамАЗ. Шансов выжить у неё не было.

После её смерти Мишка ушёл в себя. Он приходил с футбольных тренировок и часами сидел, закрывшись в своей комнате.

У нас резко испортились отношения. Я пыталась звать его в наши любимые места, – кинотеатр, стадион, детская площадка под окном – но он отнекивался. Я перестала понимать его, он перестал понимать меня. Мы потеряли ту нить, что связывала нас когда-то. Мы ссорились. Кричали. Потом мирились. Но уже словно не были братом и сестрой.

Лёжа в кровати и глядя на отблески молнии, я больше всего на свете хотела  прийти в Мишкину комнату, прижаться к нему и просидеть вот так до рассвета, ни слова не говоря.

Но между нами была глухая стена. Гораздо крепче той, что разделяла наши комнаты в квартире.

*    *    *

Я спала всего час-полтора после рассвета. Когда я открыла глаза, тучи уже расступились перед яркими лучами солнца.

Я встала, прошлась босиком по ковру и поняла, что дома сейчас опять не смогу остаться. Что бы там не говорил сержант Андрей Тимофеевич Смирнов, а мне нужно время.

Всё обдумать, всё понять, всё решить.

Я быстро написала записку: «На репетиции. Буду вечером»,переоделась, взяла в руки любимую гитару и с надеждой пошла навстречу новому дню.

Я не знала, куда мне идти. Поэтому просто доверилась сердцу (что стала редко делать в последнее время) и... вышла к парку недалеко от дома.

Аллеи были пустыми. Только вдалеке взмахивал метлою одинокий дворник.

Я села на лавочку, залитую лучами восходящего солнца и мокрую от ночного дождя. У моих ног лежала ветка, беспомощно раскидав по земле листья.

Я вытащила из чехла гитару. И заиграла.

И узнала, что это необыкновенно – сидеть ранним утром в парке, вдыхать свежий воздух, ещё хранящий запах дождя, и петь... нет, не для себя. Петь для деревьев, просыпающихся птиц, дорожек с прибитой пылью, солнца и облаков.

Со мной происходило то же, что было тогда, на сцене. Из груди вместе со словами рвалось всё, что ещё не выплакала, всё, что по-прежнему отягощало моё сердце. Я не думала о том, кто я и как я играю. Матвей Егорович учил меня петь и играть не голосом, не руками – душой. И у меня, кажется, начало получаться...

Эту гитару подарили не мне, а Мишке одиннадцать лет назад старые друзья родителей, приехавшие погостить из самой Испании. В тот же вечер тётя Долорес, показывая моему брату, как нужно играть и петь, поразила меня в самое сердце.

Да. У неё был изумительный голос. Технически она играла идеально. Но всё же не на это обращали мы внимание. Тётя Долорес была мастером только потому, что она умела играть и петь не ради красивого исполнения, а ради того, чтобы проникнуть в душу слушателя и заставить её на время жить в такт с Музыкой.

Мишка заниматься так и не стал, а я... пошла в музыкальную школу к молодому талантливому учителю Матвею Егоровичу Кротову.

В парке постепенно стали появляться люди. Останавливаясь, они удивлённо смотрели на меня. А я не прекращала играть...

Зрители собирались вокруг. Радость блестела в их глазах, и это... только вдохновеннее заставляло меня петь. Мне было знакомо и незнакомо это чувство.

Маленькие дети – чуть постарше и чуть помладше Тонечки – пристраивались на лавочку рядом со мной. Старички и старушки, сидя напротив, порой могли проронить слезу. Взрослые улыбались – кто-то иронично, кто-то благоговейно.

Мне не нужно было ни с кем соревноваться, никому доказывать, что я лучшая. Для меня впервые главными были благодарные слушатели, гуляющие в тихом парке недалеко от моего дома.

Какой-то мужчина остановился рядом и, дослушав песню до конца, вдруг спросил:

- А где шапка?

- Какая шапка? – недоумённо вскинула брови я.

- Ну... или банка там...

Я увидела в его пальцах денежную купюру и улыбнулась:

- Что Вы, я не для денег играю... Спасибо Вам.

Во время исполнения одной из старых песен, случилось неожиданное: мне на ум пришли строчки новой, которую недавно я пыталась написать, и я... решилась сымпровизировать.

 

В погоне закому-то нужной правдой

Я греюсь у остывшего костра.

«А мне… а мне? А мне ли это надо?» -

Ищу ответ до самого утра…

А брызнет солнце яркими лучами –

Я снова поднимаюсь в этот бой,

В погоню за ненужными словами,

В погоню за надеждой и… собой…

Но где-то в глубине души я знаю,

Что вечером опять свернусь клубком

И чуять буду – сердце замерзает,

Идя польда осколкам босиком…[1]

Кто-то даже зааплодировал, но девочка, сидящая рядом, сказала, серьёзно глядя на меня серыми глазищами:

- Это слишком грустная песенка... спой что-нибудь весёлое...

И я пела... пела всё, что знала... песни на свои стихи и не только...

- В тёплых ладонях июньского принца спрятаны солнце... и капля дождя...

Я почувствовала на себе чей-то пронзительный взгляд. Обернулась. Холодный пот пробежал по моей спине. Мне почудилось, что это девушка Миши... но в следующее мгновение я поняла, что она просто на неё похожа.

Незнакомка смотрела на меня как-то странно – недоумённо и радостно. Она сидела на соседней скамейке и, подперев ладонью щёку, внимательно слушала.

Солнце стояло уже высоко, когда я вдруг вспомнила, что сегодня мы с Матвеем Егоровичем договаривались сходить на встречу с известным в нашем городе музыкантом. Я глянула на часы и ахнула. Сунула гитару в чехол, извиняясь и благодаря всех за внимание, но... не тут то было. Ко мне стали подходить с просьбой об автографах. И я, несмотря на то, что ещё немного – и опоздаю, с удовольствием писала добрые пожелания (не просто размашистые подписи, как раньше) на листочках бумаги.

Невольно оглянувшись в поисках той девушки, необъяснимо напомнившей мне Мишкину, я увидела, что она быстро идёт к выходу из парка. Она не взяла автограф, хотя мне казалось, она очень хотела подойти...

Ладно. Стоило ли ломать голову из-за странной незнакомки... тем более, мне нужно было немедленно бежать. Иначе точно опоздала бы.


Глава XXIII

 

На встречу с Русланом я всё-таки пошла. Более того – пришла в парк раньше на два часа и бродила в округе.

Не спала полночи, мучаясь в сомнениях. Утром не смогла есть, хотя мама приготовила мою любимую творожную запеканку, по которой я соскучилась за полтора месяца.

Дома я бы уже точно сошла с ума.

Я увидела его издалека у входа в парк и поспешила навстречу – с замиранием сердца.

Он тоже сразу заметил меня.

- Санни! – воскликнул Руслан.

Он хотел заключить меня в объятия, но я отшатнулась. Он недоумённо вскинул брови.

Синие глаза. Стоит встретиться с ними, и можно точно потерять голову. Но я сжала губы и не позволила себе подойти ближе, чем на пять шагов.

- Солнышко, что случилось?

- Ничего, - пожала плечами я. – Кроме того, что пролежала в больнице почти два месяца, и ты ни разу не соизволил мне позвонить.

- Санни, я хотел!.. – почти закричал Руслан. – Я не знал, где ты лежишь! А телефон потерял! Вместе со всеми номерами и сим-кой! Слышишь? Я не мог тебе позвонить!

- Да? А друзей у меня, конечно, нет. У них ты никак не мог выяснить мой номер.

- Да как бы я выяснил, если их контактов у меня нет и не было! Мы гуляли-то всего один раз! И больше я их не видел!

Он подошёл ко мне и взял за руку.Его глаза были полны небывалой, тёплой, волшебной синевы.

- Санни... я тебя люблю... прости меня...

- Я думала, ты бросил меня... – тихо сказала я. – Что калека тебе не нужна...

- Глупенькая...

- Постой... ты же позвонил... позвонил мне вчера... почему – вчера? и как?

- Нашли мой телефон... но пришлось его выкупать... пока собрал деньги... пока забрал – эти люди живут на другом конце города и сутками заняты... ты ведь выписалась? да? А я даже не знал, что с тобой, как ты... боялся позвонить... всё будет хорошо, Санни... я никогда, никогда тебя не предам...

Я прижалась к его груди, и мы долго стояли – молча, закрыв глаза.

Потом вдруг меня осенило – где моя сумка?..

- Руся... – пробормотала я. – Я, кажется, оставила свою сумку на скамейке...

- Ничего себе! У тебя там что-то ценное?

- К счастью, нет – телефон в кармане джинсов, деньги есть, но не больше двадцати рублей, документы не брала... Только сумка очень красивая. И бесценная для меня – её девчонки подарили, с которыми я в больнице лежала... кстати, я тебе про них столько всего расскажу! Они замечательные... сейчас только заберу...

- Хорошо. А я пока куплю нам с тобой по мороженому. Клубничный рожок, я помню, - Руслан подмигнул мне. – Жаль, на велосипедах тебе теперь нельзя... но ничего, мы и пешком будем гулять.

- Самое главное – вместе... Я быстро!

До скамейки я не бежала. Я летела, порхала, и мне казалось, что все видели мои крылья и слышали маленькие серебряные колокольчики, звеневшие в сердце.

Сумка, к счастью, была на месте. Я полетела обратно, на ходу перекинув её через плечо.

Уже приближаясь к киоску с мороженым и видя спину Руслана, я вдруг заметила знакомую фигурку с каштановыми волосами.

- Женька! – обрадовалась я.

Подруга не услышала. Она даже не смотрела в мою сторону, а шла по направлению к Руслану.

Я остановилась возле клумбы с цветами.

А Женя вдруг ускорила шаг, бросилась к нему и... поцеловала в щёку.

Я остолбенела. Ветер донёс до меня обрывки разговора:

- Женька, что ты здесь делаешь?

- Русенька, ну ты чтоооо, не рад меня видеть? – плаксиво протянула Женя.

- Рад, рад, но мы же не договаривались сегодня!

- Я иду-иду, а тут ты... – она висела на его шее. - Я соскучилаааась, Руууууусь! Пойдём сходим куда-нибудь сегодня! Может, в кино?

- Не могу... давай завтра...

- А что это ты мороженое покупаешь? Ещё и два?

Вновь обретя способность двигаться, я сорвалась с места и вмиг очутилась рядом с ними.

- Может быть, вы соизволите мне объяснить, что происходит?

Женя обернулась и побледнела:

- Саша?

- Санни, я всё тебе объясню... – начал Руслан, испуганно взмахнув руками.

- Довольно. Ты уже объяснил, - процедила я, резко развернулась и пошла прочь.

Чтобы они не увидели, как жгучие слёзы вновь потекли по моим щекам.


Глава XXIV

 

Известный гитарист был бородатым дядькой с чёрными густыми бровями. Сначала он мне показался сердитым и нелюдимым, но потом... потом я поняла, что глубоко заблуждалась.

Я почти не встречала людей с таким острым и тонким чувством юмора. Он говорил, говорил, и всем хотелось его слушать. Он смеялся, и смеялись все. Он полыхал энергией, и все заражались ею. Человек-костёр, возле которого приятно сидеть, на который приятно смотреть, который приятно слушать, который согревает и дарит свет. Был только один такой человек, которого я знала кроме него, и Вы наверняка поняли, о ком я говорю.

Он спел песню, посвящённую его маме, а потом... потом заговорил вдруг о семье. Я слушала его вполуха и думала о своём. Точнее о своей. Семье.

Сегодня, когда я играла в парке, мне вдруг подумалось – а что, если это я, я, а не мои родные, виновата в том, что мы стали чужими друг другу?

Я ревновала Мишку. Я злилась, что он изменился.

А разве я сумела поддержать его, когда она погибла? Да, я приехала на одиннадцатый день. Обняла, сказала «Держись!»... и всё. Страшно сказать, но в глубине души я, наверное, радовалась, что так называемая соперница, отнимавшая у меня всё внимание брата, исчезла.

Я была эгоисткой.

Я думала, что всё всегда должно быть по-моему.

Что все обязаны любить меня, а я ничего никому не должна.

Однажды я не разговаривала с родителями и братом неделю, потому что они съездили без меня на пикник. А почему без меня? Где я была? В том то и дело, что на очередном концерте.

Я променяла семью на выступления, конкурсы, славу.

И обижалась на неё за это.

Я своими руками сделала из себя приёмыша.

Обвиняла в этом всех, только не себя...

Когда я брала автограф у гитариста, он посмотрел в мои глаза живым, тёплым взглядом и написал в моём блокноте:

«Варвара, помни о самом дорогом в твоей жизни. Твори, люби и будь счастлива»

Положив блокнот в потайной карман в чехле моей гитары, я нащупала в нём кроме фотографии мамы под дождём что-то хрупкое. Я вытащила «это» и увидела бабочку... голубую... ту самую, Мишкину... и в моей памяти вдруг вспыхнуло воспоминание о том, где я видела её раньше.

У неё.

Да.

У девушки моего брата.

Когда мы гуляли, она показала мне в своём телефоне фотографию цветка.

Цветка, похожего на бабочку.

- Мне бы такой, - сказала я.

- И мне бы... – улыбнулась она. – Я посадила его в прошлом году. Он пока не расцвёл, но надеюсь, что скоро...

А пахло от брошки её духами. Теперь вспомнила. Видно, у Мишки они сохранились...

- Матвей Егорович, - сказала я, выходя из Дома Культуры. – Знаете, а я сегодня в парке играла на гитаре.

Он улыбнулся.

- Я никогда не думала, что это может быть так здорово... А ещё... – я помолчала. – Ещё я вчера и сегодня сбежала из дома.

- Значит, всё-таки что-то случилось... – вздохнул учитель.

- Случилось. У меня вернулась мама. Родная.

Мы остановились возле резного забора, отделяющего набережную от реки.

- Ты сможешь её простить? – тихо спросил Матвей Егорович.

- Не знаю... всё же... четырнадцать с половиной лет...

- Люди так устроены, что они не могут не делать ошибки.

- Я понимаю, конечно... Она хочет увезти меня в Питер.

- Насильно тебя никто не увезёт, Варь.

Я вздохнула.

- Подумай, - продолжил учитель. – Если бы она... не оставила тебя тогда... разве было бы у тебя то, что есть сейчас?

- Не было бы... – согласилась я.

- Если бы не поступок твоей мамы пятнадцатилетней давности, ты жила бы сейчас совсем другой жизнью... Захочешь ли ты расстаться с прежней – решать только тебе...

- Вчера я помогла найтись заблудившейся девочке... Её зовут Тонечка... У неё такая замечательная семья... как моя... когда-то... Я хочу всё исправить и вернуть былые времена, но боюсь, что... меня не простят...

- Твоя мама сейчас испытывает те же чувства, что и ты, - улыбнулся Матвей Егорович. – Она тоже надеется вернуть тебя и наверстать то, что упустила... Если любят – всегда прощают.

- Думаю, Вы правы... – вздохнула я. – Мне столько человек сказали вчера и сегодня о том, что семья – это самое дорогое, что у меня есть...

- Это действительно так.

- А как же Музыка?

- Семью и Музыку не сравнивают, Варь... Музыка – тоже неотъемлемая часть нашей жизни. Но её нельзя потерять, а родных... можно...

Мы жили недалеко друг от друга, поэтому поймали такси и поехали домой.

В пути предстояло быть всего минут пятнадцать, но мне казалось, что время тянется бесконечно... Мне так хотелось поскорее приехать домой, обнять всех-всех-всех, попросить прощения и сказать, как сильно я их люблю... я давно уже не говорила этих самых простых и самых важных слов...

У меня колотилось сердце.

Я почему-то только в тот момент вспомнила, что Мишке скоро восемнадцать, что он уже окончил школу и... будет поступать в институт... а в какой? А вдруг он уедет далеко-далеко?.. А вдруг...

Я держала на ладони бабочку и торопила, торопила время, словно брат может уехать уже через несколько минут... и я не успею ничего сказать...

«Быстрей!» - мысленно просила я пожилого весёлого водителя с сединой в пушистых усах.

- А ведь я тебя видел! По телевизору, - сказал он, глядя в зеркало дальнего вида и радостно улыбаясь. – Ты так играла, дочка... Мы всей семьёй смотрели и удивлялись... какая же ты молодец! Дай Бог, чтобы у тебя всё хорошо было...

- Спасибо...

Я смотрела в правое боковое окно на мелькающие кусты, дома, людей и, стараясь унять волнение, крепко прижимала к себе давно ставшую мне родной гитару.

Я даже не успела понять, что произошло. Я просто увидела свет фар и отблеск солнца в лобовом стекле. А потом – удар... боль... и темнота...


Глава XXV

 

- Саш... кем был тот парень, которого я видел с тобой в парке?

Я посмотрела на Артёма. Он шёл, глядя прямо перед собой, и желваки ходили на его скулах.

- Ты следил?

- Нет, шёл мимо.

- Необычайное совпадение.

- Ты не ответила на вопрос.

- А я обязана на него отвечать?

- Ты... стояла рядом с ним. В обнимку.

- И что?

- Саша, - незнакомые нотки прозвучали в его голосе. – Просто скажи – ты его любишь?

- Да, люблю, - вызывающе сказала я. – Мы даже собираемся пожениться, когда нам исполнится восемнадцать. Доволен?

Он остановился и поднял голову вверх, подставляя лицо солнцу.

- Артём, пожалуйста, не надо лезть в мою личную жизнь, в мои отношения с Русланом... Слышишь?.. Не надо! Кто ты мне? Кто ты, чтобы что-то знать о ней и решать?

- Я люблю тебя, - тихо сказал он и пошёл вперёд.

Я долго смотрела ему вслед сквозь пелену слёз, а потом побежала. В противоположную сторону.

Я целый день бесцельно бродила по городу.

И возвращалась домой только вечером, когда солнце ещё не село, но улицы начали пустеть.

Я зашла в подворотню, где уже царил сумрак. Я шла, опустив низко голову, поэтому не сразу заметила тень, последовавшую за мной. Спустя несколько мгновений она набросилась на меня и прижала к стенке так, что спина отозвалась пронзающей всё тело болью. Я хотела закричать, но мне зажали рот рукой.

Я ощутила горячее дыхание и увидела знакомые синие глаза, сверкнувшие яростным блеском.

- Послушай меня, Санни,  - прошипел Руслан. – Не делай глупостей. Да, я встречался с Женей, но это всё мимолётное увлечение... по-настоящему я люблю только тебя. Тебя, Санни! И ты будешь моей, поняла? А если...

Он отлетел в сторону так стремительно, что я ничего поначалу не поняла. Ко мне подбежал... запыхавшийся Артём и схватил за руку.

- Сашка! Сашка, ты в порядке?

Я кивнула головой. В это время Руслан поднялся с земли:

- А, вот оно что... променяла меня на вот этого...

Он кинулся к Артёму, а я... прочь... я ничего не понимала в тот момент... ничего не видела... не слышала... сердце ухало в груди... я бежала и бежала по двору...

Я споткнулась и упала, а дальше... дальше я ничего не помню...


Глава XXVI

 

Я лежала на траве, щурясь от солнца. Рядом был Мишка, он смеялся и показывал  на причудливое пушистое облако.

Было жарко. Тихо. Безмятежно. И радостно. Так бывает только в июне. В детстве.

Я на минутку закрыла глаза. И тень легла на моё лицо.

Бабочка. Огромная. Радужная. Блестящая. Просто небывалой красоты.

Я протянула к ней руку, но она взлетела выше, помахивая крылышками, будто дразнясь. Я вскочила с травы и бросилась за ней. Она летела, уводя меня всё дальше и дальше. Я бежала, увлечённая одним только желанием – поймать её.

Мне удалось. Я зажала её в ладонях, чувствуя, как трепещут её лёгкие большие крылья.

И только тогда поняла, что нет больше зелёного летнего луга. Нет рядом Мишки. И родителей.

Белые стены. Белый пол. Белый потолок.

Я испуганно озиралась вокруг, но видела только сияющую пустоту.

Бабочка перестала отчаянно махать крыльями, а спокойно села на мою ладонь, шевеля усиками. Но радости мне это не принесло.

Было холодно. И страшно.

Внезапно кто-то окликнул меня. Я обернулась на звук и обмерла.

- Кася?..

Она шла ко мне, тонкая и цветущая, – такая, какой была всегда.

- Здравствуй.

Она взяла бабочку из моей руки и подбросила её ввысь. Та сделала круг над нами и... растворилась, исчезла, будто не было её вовсе.

Вместо неё Кася вложила в мою ладонь... голубой цветок. Похожий на бабочку.

- Береги Мишку, - девушка рассмеялась. – Он у тебя замечательный...

А потом вдруг серьёзно и немного грустно посмотрела мне в глаза.

- И любовь береги в своём сердце.

Она улыбнулась, а потом пошла, медленно тая в воздухе...

- Кася! – крикнула я и... открыла глаза.

Изо рта у меня торчала трубка. К голове были присоединены проводки. Всё тело ломило.

Я шевельнула рукой и кроме боли почувствовала, что в моей ладони что-то есть.

А потом увидела Мишку. А затем – маму и папу.

Слёзы хлынули потоком из моих глаз.

- Варёнка, что ты... – прошептал брат. Он держал в своих больших руках мою и часто моргал.

Мама плакала вместе со мной, поправляла моё одеяло, гладила по руке и ничего не могла сказать.

- Как же ты напугала нас, дочка... – сказал папа. Мне показалось, что он постарел...

Сердце настолько переполнилось радостью, любовью и нежностью, что его разрывало на части, но я не могла произнести ни слова из-за этой проклятой трубки...

Мишка понял всё по моим глазам. Он протянул мне листок бумаги, спросив:

- Сможешь?..

Я кивнула, раскрыла ладонь, беря ручку, а из неё... выпал голубой цветок. Бабочка.

- Расцвёл Касин клеродендрум... – тихо сказал Миша. – Растение, которое она тогда тебе показала...

«Я люблю вас. Больше жизни. Простите меня за всё»

Мы взялись по кругу за руки. И долго сидели молча.

Жужжала аппаратура. Слышно было, как тихо разговаривают соседи по палате. И как воркуют голуби за окном.

- Нам сказали, что тебя больше нет... – нарушил эту относительную тишину Мишка. – В больнице у тебя остановилось сердце... а потом вновь заработало... само... значит... ты побывала на том свете...

«Я видела там Касю»

- Мы бы не пережили, если бы потеряли тебя, - сказала мама. Её голос дрожал.

«Что с Матвеем Егоровичем?»

- Жив, - сказал папа, и у меня отлегло от сердца. – Мало пострадал. Он в коридоре. Позвать?

«Да»

- Варька! – учитель вошёл. – Как ты?

«Ничего, жить будем =) руки на месте, голос вернётся - значит, играть смогу!»

- Узнаю прежнюю Варю, - улыбнулся Матвей Егорович.

«Матвей Егорович, а водитель?»

- Скоро поправится. Привет тебе просил передать, когда очнёшься.

«Спасибо... ему тоже!»

- Весь удар пришёлся на тебя... Водитель-виновник завтра-послезавтра выйдет из реанимации.

«Слава Богу, что все живы... а гитара?»

Матвей Егорович посмотрел на Мишку. Брат перевёл тревожный взгляд на меня.

- Погибла гитара, Варь...

- Она и спасла тебе жизнь... – сказал папа.

Я вспомнила, что действительно, так и получилось – она закрыла меня собой.

«Совсем ничего не осталось?»

- Совсем... – покачал головой учитель. – Щепки...

Не верилось, что моей старой, доброй подруги больше нет. Не укладывалось в голове.

Она пожертвовала своей жизнью ради меня. И теперь я должна доказать, что не зря.

«В моей жизни будет новая страница, - написала я. – Верю, что всё теперь будет хорошо»

- Тётя Лиза сейчас стоит у двери и очень переживает, - сказал Мишка. – Прости её, Варь...

«Насчёт Питера ещё посмотрим, а так... я давно уже маму простила... главное, чтобы она простила меня»


Глава XXVII

 

Кася стояла передо мной и держала на ладонях цветок распустившегося клеродендрума.

- Бери, Сашка... помни о том, что рядом тот человек, который любит тебя так сильно, как только может любить его сердце.

Я осторожно взяла бабочку с нежными крылышками-лепестками.

Мне столько хотелось спросить у Каси, но она уже исчезла. И только голос продолжал звенеть в моей голове.

Даже тогда, когда я проснулась, и увидела испуганного Артёма. И маму.

- Сашка... – выдохнул он и поднёс мою руку к своим губам. – Господи...

- Ну, кому я говорила! – воскликнула мама, и очки чуть не слетели с её носа. – Под домашним арестом будешь теперь, Саша! Ты совсем себя не бережёшь!

Я понимала, что они оба ужасно переволновались, поэтому слабо улыбнулась в ответ.

А потом посмотрела на Артёма и прошептала:

- Дура... какая ж я дура... Тём... прости меня...

- Не за что прощать, Саш...

- Нет... есть за что... я люблю тебя, - сказала я, и теперь это было чистой правдой.

- Клеродендрум расцвёл...

- Вот видишь...

- Это Каськино письмо... нам с тобой...

Я смотрела на голубую бабочку и чувствовала, как от неё исходит тепло. Правда.

- Кстати, о письмах... – Артём вытащил из сумки маленькую пачку каких-то бумаг и пакетиков. – Это тебе передали твои девчонки. Сказали, чтобы ты и не думала задерживаться в больнице надолго...

- Не буду... у меня есть ты...

- Не надо под арест, - он посмотрел, улыбаясь, на мою маму. – Я ведь старший брат. И я присмотрю за моей сестрёнкой.

- Хотелось бы верить, - проворчала мама, а потом вдруг бросила на меня хитрый взгляд, подмигнула и прошептала: - Всю ночь просидел рядом, не смыкая глаз.

Строгая Наденька Ивановна решила устроить отдых для всех и выдворила посетителей из палаты.

В дверях Артём пожал руку незнакомому мне молодому человеку, приходившему к моей соседке. Они грустно и многозначительно посмотрели друг на друга, словно что-то общее давно связывало их...

Я повернулась, чтобы посмотреть на соседку, и... с удивлением узнала в ней девушку, которая так необыкновенно играла на гитаре вчера утром... в парке...

Она что-то быстро писала в зелёном блокноте.

Я окликнула её.

- Простите... а Вы не могли бы мне дать автограф? Я торопилась...

Она улыбнулась, тоже узнав меня, перевернув страницу, написала что-то, вырвала лист и протянула мне.

Я прочитала:

«Я могла бы написать много красивых слов и фраз. Но не стану. Потому что просто хочу пожелать – будь счастлива и любима.

Лисандра Рейн, которую лучше называть просто Варей...»


Эпилог

 

- Вайя, а ты будешь пиежать в гости?

- Ну, куда же я денусь, дорогой мой Сергей Матвеевич? Конечно...

Маленький Серёжка улыбается.

Я тоже, хотя мне до боли грустно расставаться.

- Матвей Егорович, - я протягиваю самодельную книгу. – Это Вам. Мои стихи, которые могли бы стать песнями, но почему-то остались стихами. С иллюстрациями, кстати. Корявенькими.

- А это тебе, - в его руке блеснула крохотная изящная серебристая гитара на цепочке. – Когда-то давно её подарил мне мой учитель. Теперь она будет принадлежать моей лучшей ученице. Надеюсь, что однажды ты тоже подаришь её своему преемнику...

Я обнимаю Матвея Егоровича, потом его сынишку Серёжку и направляюсь к выходу, потому что боюсь разреветься и в итоге никуда не уехать этим вечером.

Собираю вещи. Тщательно укладываю их в чёрный старый чемодан, закусив губу.

Еду в Питер.

Поступать в институт.

Не знаю, продержусь ли я там без мамы, папы и Мишки...

Подхожу к окну и всё же плачу, уткнувшись носом в тёплый свитер, заботливо связанный бабушкой...

Скрипит дверь. Заходит Мишка. За ним родители.

- Ну, чего распустила нюни? – говорит брат и смеётся.

Я вытираю слёзы мохнатым рукавом и сержусь. Сестра уезжает на целый год, а он хохочет...

Но Мишка машет... двумя билетами на поезд.

- Я еду с тобой, Варёнка.

- Как...? – шепчу я.

- Вот так! Я перевожусь в Санкт-Петербургский университет!

Я подбегаю и бросаюсь к нему на шею.

- Я счастлива, Миш...

- Я тоже...

Мама с папой грустят. Мы вдвоём утешаем их и уговариваем тоже переехать в Питер. Они отнекиваются, но я знаю – только пока...

На вокзале нас провожают Сашка и Артём. Он учится в военном училище. Она поступила в институт физической культуры. Не поверите – Санька уже год кандидат мастера спорта... по плаванию!

А ещё она пропадает в Каськином саду... Впрочем, это неудивительно. Они так похожи...

Ребята просят нас звонить и писать каждый день. Мы обещаем. По нескольку раз обнимаемся, пожимаем друг другу руки и никак не можем наговориться...

Молодая хохотушка-проводница зовёт всех садиться в вагон.

Напутствия родителей... Шутки и воздушные поцелуи от Саньки с Артёмом... Слёзы у всех на глазах...

Как только сажусь на полку и кладу гитару, приходит смс-ка от Симки. Ирония судьбы – как недавно выяснилось, они с Сёмкой теперь живут в Ленинградской области. И ждут с нетерпением встречи.

Поезд трогается. Мы машем руками, кричим в открытое окно...

У меня звонит телефон. Хватаю трубку.

- Варюшка, вы уже едете?

- Да, мамуль!..

Мама хочет сказать что-то ещё, но трубку у неё вырывает папа.

- Вам какие пироги стряпать? С капустой или с грибами?

- Па, нам ещё сутки ехать, - смеюсь я.

- Ну и что? Готовить скатерть-самобранку надо заранее...

Телефон отбирает Никитка.

- Варя, я вам с Мишей два подарка купил, а какие – не скажу!

- Мы тоже подготовили тебе сюрприз, солнце моё!

- Аллё! – кричит Алинка. – Я вас жду!

Я закрываю глаза и улыбаюсь.

Кто-то (и я даже знаю, кто) смог внутри меня заботливо настроить струны, чтобы они вновь заиграли радостно и мелодично. Как играли всегда. Даже лучше.

Что ни говори, если любят тебя и любишь ты – это ни с чем не сравнимое счастье.

2013

 


[1] «В погоне за собой», Виолетта Гусакова (автор)

 


[1] «Июньский принц», Виолетта Гусакова (автор)


[1] «Прощанье», Вероника Тушнова

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Облако тегов


Powered by Dapmoed